Скажи, что ты любишь меня. Три истории

Ровесницы туфельки на каблуках носили, а ей, с ее большим размером, и простые туфли было не подобрать. У них юбчонки на талии перекручивались, а ей приходилось широкими платьями формы свои прикрывать.

Сидела на танцах где-нибудь в уголке потемнее, чтоб свет не застить. Подружки то сумочку сунут подержать, то кофту, пока они в танце отжигают, да в ночных кустах с парнями целуются.

Раз Колька, Иванов дружок, подошел к ней, взял за руку, потянул в освещенный круг. Был сильно навеселе, громко икал, похабщину нес.

Благо музыка гремела, мало кто слышал. Облапил упирающуюся Наталью, полез целовать слюнявыми губами. Оттолкнула брезгливо Кольку от себя. Тот, потеряв равновесие, ухватился за платье, оторвал рукав. Грохнулся на деревянный, истыканный каблуками, пол. Сидел, мотал кудлатой головой, цедил сквозь зубы:

– Дура девка… Тетёха.

Поднялся, покачиваясь, занес над ее лицом руку.

Она не испугалась. Страшно стало потом. Когда Иван, разобравшись с пьяным приятелем, просто, как само собой разумеющееся, сказал ей:

– Пойдем, провожу.

Всю дорогу до дома, не шла – ноги едва волокла. Колени подгибались. Ночь была летняя теплая, после жаркого дня не посвежело. Горячий воздух мороком томил. У палисадника, в горьковатом черемуховом удушье насмелилась, прошептала бескровными губами:

– Поцелуй на прощанье, защитничек, – не дождалась, сама клюнула в прохладную щеку. Ширканули губы по шершавой щетине.

Иван, помедлив, ответил. Ладонь осторожно легла ей на бедро, другая медленно заскользила по спине.

– Ты что, дуреха? Не боишься? Ну… Ну, – отодвинулся, попридержал за плечи, – не дури, Тетёха… Потом жалеть будешь.

– Не буду… Не буду жалеть, – едва шелестела, сильнее прижималась к нему пылающим телом, лицом уткнулась в широкую грудь. Царапала пуговка щеку. Слушала гулкие, словно в пустом ведре, удары его сердца.

– Извини, Натаха, – отодвинулся, отвел глаза в сторону, – проводил… Теперь пойду.

Не помнила, как в калитку вошла, как по крыльцу в сени шагнула и дальше в дом.

Повалилась на кровать поверх одеяла как была, одетой. Всю ночь втихую, чтоб родители не услышали, заливала слезами подушку:

– Не пара я ему… не пара.

А ладони все еще помнили его загорячевшее под рубашкой тело. Чудился сладко-горький прокуренный запах.

С того вечера зачастила она гостевать к тетке в Ильинку. Благо жила она по соседству. Видела его часто, но только издали. Кивнет едва через низкий забор, а то и вовсе не заметит. Сама не решалась подойти.