Книга желаний

Олтаржевский лишь однажды видел его. Ночная щетина пятнами проступила на скуластом лице милиционера: как у китайца – отдельно усики, отдельно бородка.

Участковый устало спросил Олтаржевского, где тот был с такого-то по такой час? – и, не разуваясь, уселся писать протокол. Спохватился:

– Можно я у вас? У них даже стола нет. – Олтаржевский кивнул, спросив: «Что там?»

– Пьяный. В душе упал затылком об угол, а когда хватились, выломали дверь.

Милиционер говорил неохотно.

– Надо их матери позвонить. Она в Пензе у родни.

Участковый кивнул и добавил то, что Олтаржевский и так знал: старший отсидел за кражу, покойный – хороший электрик, но запойный пьяница.

Парень спешил, а все равно получилось долго. Олтаржевский зевнул до хруста в челюсти. Сонный фельдшер в синем бушлате заглянул и спросил, можно ли «выносить». В коридоре дробно затопали – на тесном пятачке несколько санитаров тащили что-то громоздкое. Участковый пальцем показал, где расписаться, встал, по-армейски пятернёй прилизав залысины, надел фуражку.

– Им никто не угрожал? – для проформы спросил он.

– Я угрожал! Убил бы их! Как они – кота моего! – сердито брякнул Олтаржевский и тут же пожалел: исповедоваться власти – наживать неприятности.

– Мы все кого-нибудь бы убили! – равнодушно отозвался милиционер.

– Может, кофе? – спросил Олтаржевский, чтобы сгладить неловкость.

Милиционер посмотрел на ручные часы.

– Можно. Мне – растворимый. Сейчас дам им подписать и вернусь.

Олтаржевский на кухне сполоснул чашки, налил воду в чайник.

Когда вернулся, милиционер закрыл тетрадь с теснением.

– Старинная вещица! Я полистал. Ничего, что опять без спроса? – спросил он.

– Вчера приобрёл. Продавец уверял – книга желаний! – отшутился Олтаржевский. Но на всякий случай убрал книгу в тень, чтобы не спотыкаться о неё взглядом.

Он подвинул гостю банку кофе и кусковый сахар. Подождали, пока закипит вода.

– Дрыхнут! Едва растолкал! – с брезгливой ухмылкой проговорил парень.

– Район нравится, – отшутился Олтаржевский и заполнил паузу. – Отсюда, из Лефортовской слободы, нынешняя городская Россия началась. До Петра у нас по-гречески, по принципу апопсии дома ставили. Не ближе четырёх метров друг к другу, чтобы улицы проветривать. Поэтому дома не вдоль красной линии стояли, а вразнобой. Но отрезать кусок улицы или теснить соседа не разрешалось.