Места

Например, в таком тексте:

Только поутру проснусь

Как у правого колена

Рим, Сорбонна и Равенна

А у левого – союз

Ну, конечно, не советский

Да и не антисоветский

Да и вовсе не союз

А скорей из прочих стран

Прогрессивных или божьих

Там Лаос или Камбоджа

Там Ирак или Иран

А подошвы щекотая

Кто-то там из стран восточных

Что-то вроде там Китая

Шевелится, а вот ночью

Уж и вовсе шевелится

Страшно даже и сказать

Вавилонцы, ассирийцы

Что там? кто там? – твою мать!

Тьму густую поднимают

И куда-то там идут

То как будто пропадают

Что-то под полом грызут

Шепот, ропот, писк сплошной

    («Большое антропоморфное описание в 109 строк», 1982)

Еще более комедийно воплощается советская или русская «равномощность Вселенной» в известном стихотворении из цикла «Искусство принадлежать народу» (1983):

Я выпью бразильского кофе

Голландскую курицу съем

И вымоюсь польским шампунем

И стану интернацьонал

И выйду на улицы Праги

И в Тихий влечу океан

И братия станут все люди

И Господи-Боже, прости

Судя по этими описаниям, «я» равное «народу» поглощает все, что претендует на роль «другого».

Не только мое тело, но и «мой» язык в итоге состоят из множества заимствований, по сути дела, являясь макароническим текстом:

Любовь (пишу я по-французски)

Обладает (пишу я опять по-французски)

Свойствами (пишу я на латыни)

И завершаю почему-то по-русски: Блядства

    («Различное письмо», 1997)

Дискредитация «вечности» и таких ее социальных эквивалентов, как «народ» и «нация», приводит Пригова к новой языковой концепции, которую он разрабатывает начиная с середины 1990-х годов, хотя ее истоки и обнаруживаются значительно раньше.

Эта концепция выворачивает наизнанку изобретенную Достоевским на примере Пушкина «всемирную отзывчивость» русской души. У Достоевского «всемирная отзывчивость» свидетельствует о мессианской роли русского народа и представляет модель имперского превосходства, основанного на всепонимании, всепроникновении и всепоглощении «другого».

У Пригова как раз наоборот: во-первых, он в себе самом обнаруживает уже готовые черты, которые можно при желании определить как «другие», поэтому домом для его поэтического субъекта может оказаться и московский район Беляево, и Лондон, и Германия, а чужбиной – Россия. Во-вторых, ничего иного – т.е. своего – он в себе не находит; все «свое» оказывается либо всеобщим (т.е. банально-бессмысленным), либо «чужим» (т.е.