Зимняя вишня

– А… У Лембо – такой автомат?

– У Рэмбо, это он у бабы Сони по видику смотрел.

Герберт объясняет серьезно и обстоятельно:

– Может быть. Но, видишь ли, Рэмбо – это плохой солдат, в него хорошему мальчику лучше не играть.

– Почему?

– Идем, Антон, Герберту Мартыновичу нужно работать.

– А вы кем лаботаете?

– Как тебе сказать, Антон… Немножко покупаю, немножко продаю.

– Вы плодавец?

– Идем, Антошка, – смеюсь и вытягиваю его из машины.

– Гуд бай, фрэнд Антон!

Герберт машет рукой, поднимает стекло, и «мерседес», круто развернувшись, исчезает.

А мой напрочь покоренный Антон долго и восхищенно глядит ему вслед.

Назавтра у Герберта выдалось все-таки три свободных часа, за час мы домчались до Приозерска. Белый «мерседес» стоит возле нашего дома на Дачной, окруженный восхищенными мальчишками, а за рулем сидит Антон, надутый от гордости, как пузырь!

Витька уже уехал, ремонт закончен, в доме чистота.

На кухне накрыт стол, отец при параде, в кителе, мама в платье с кружевным воротничком.

И мы все наблюдаем за Гербертом, который, сняв пиджак, ползает на коленях под тумбочкой, прилаживая у розетки провода. А на тумбочке стоит чудо-техника, белая микроволновая печь.

– Какое у вас напряжение? – поднимается Герберт, отряхивая брюки.

– Нормальное, как у всех. Двести двадцать.

Отец держится хорошо, с радушным достоинством, а у мамы, как ни силится она быть радушной, в глазах почему-то ужас.

Герберт чем-то щелкнул, загорелась на печке красная лампочка.

– Ну вот. Готово к употреблению. Кладете продукт сюда, – показывает Герберт, – устанавливаете режим и время, захлопываете. Когда будет готово, зазвонит само.

– Это чье же? – рассматривает отец диковинку.

– Наше, опытный образец.

– Умеем ведь, если захотим!

– Умеем, Николай Митрофанович. – Герберт смотрит на пыльные ладони и одновременно, едва заметно, на часы. – Варвара Петровна, где руки можно помыть?

Мама словно очнулась.

– Идемте. Сюда…

Герберт двинулся за ней, задержался у стены, на которой висят несколько старых фотографий, кивнул:

– Это Оля?

– Оленька, – мягчая, кивает мать.

 – Семь лет ей здесь, как раз в школу пошла. Вот – с портфельчиком.

– А это – вы.

Мама отмахнулась:

– Была я. Только когда это было…

Герберт посмотрел на маму и снова на портрет.

– Почему – были? Вы и есть, очень похожи.

Мама не то чтобы совсем смягчилась, но ужаса в глазах немного поубавилось.