В несколько строк

В нём я и сейчас вижу безумие, злость и голодную тоску. Но что поразило меня уже тогда, в нём была укоризна.

Много дней во внутреннем дворе четырёхэтажного дома, в котором мы жили (Ленинград, улица Пятая Советская, дом 3/13), лежала мёртвая женщина без одежды. По утрам обнаруживалось, что из её тела вырезали всё новые куски.

Всю блокаду в Ленинграде работал цирк. И однажды я, мама и молоденькая сестра моей мамы пошли на представление. Я мало запомнил из того, что показывали в цирке. Но отчетливо помню, как мы туда шли: по краям тротуара лежат мертвые тела; живые идут медленно, с трудом переставляя ноги; многие из тех, кто идёт впереди нас, как бы оседают на землю, мы пытаемся помочь им подняться, иногда это удаётся но некоторые, несмотря на наши уговоры, так и остаются сидеть или даже лежать, просят их не трогать, обещают, что отдохнут немного и пойдут дальше.

Темно, холодно. Я с мамой на улице в очереди за хлебом. Меня прижали к двум стоящим впереди женщинам. Я слышу, как одна говорит другой: «Когда же наконец сдадут Ленинград.

Мы же здесь все погибнем. Конечно, евреев и коммунистов убьют. Но нас-то за что? Нас ведь не тронут, и, может быть, дадут хлеба».

В одну из ночей трижды объявляли воздушную тревогу. В очередной раз спускаемся с четвёртого этажа. Надо пройти через двор, где вход в подвал, оборудованный под бомбоубежище. Артиллерийские залпы следуют через короткие промежутки, слышно, как подают осколки. Мама хочет идти, я её удерживаю, говорю, что надо подождать очередного взрыва и после него быстро перейти двор.

Мы так и делаем, но едва мы доходим до середины двора, раздаётся новый взрыв, и к моим ногам подкатывается осколок. Я его поднимаю, но тут же бросаю: он очень горячий.

Ночь. Мы сидим в бомбоубежище. Непрекращающиеся разрывы снарядов. Вдруг оглушительный взрыв сотрясает наш дом. Потом всё стихает. Сидящий вблизи истощенный старик как бы про себя говорит: «Когда-нибудь мы так же будем бомбить Германию». К моему удивлению услышавшие эти слова женщины стали его злобно ругать: «Неужели он не видит, что с каждым днём становится всё хуже?» Старик пробовал возразить, но в результате их натиск оказался еще более яростным.

Он молчал и сидел, обхватив голову руками. Мне стало его жалко, и я закричал: «Тётки, не гугайте дедушку, мы всё гавно будём ггомить Гегманию!»

Однажды к нам заглянул наш родственник, офицер достаточно высокого ранга. Пришел, чтобы проверить, живы ли мы еще.