Стиходворения

* * *

Когда истрачена судьба,

когда нет выдоха и цвета

и в однокомнатку гроба

ты провалился до рассвета,

уже отфорченный апрель

тебя по горлу поласкает,

когда щеку щекочет хмель,

а холодильник зубы скалит, –

всё только вечность оттеняет –

закладка, Гамсун, бигуди,

прямоугольник одеяла –

вечерний холмик на груди…

И знойней тени и длинней,

но счастье так проклюнет тонко –

в нектаре клейком простыней

рождается цветок ребёнка!

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПЕРСОНАЖ

День с бегущими клёнами лисьими,

разбивая бутыль сентября,

проливается бурыми листьями

на провидческий стол бунтаря.

Переполнена кровью чернильница,

вдохновением пышет перо,

и бунтующий выписать силится

летней жизни смешной эпилог.

Только с красной строки получается:

то разлука, то, что уж там – смерть.

За полстрочки луна-распечальница

льёт в глаза ему жгущую медь.

Но чернильницу сажей промакивать

на стремительный пёрышка взмах –

это души героев обманчиво

поселять в неокрепших умах.

По летящему росчерку длинному,

шевелению каменных губ,

и по сердцу, и по небу – клин ему,

пальцев хруст в полуночную мглу.

И ломаются главы от окрика,

и слова собираются в бой –

за роман, не дописанный отроком,

за стихи, пережившие боль…

* * *

Ещё на миг очнётся колокольня

и упадёт на поле звон малиновый,

где чернозёма масляные комья

в колени прорастут ржаной молитвою.

Клянись и кайся, омывай колосья

ячменными слезами и гречишными,

пока по травам остро ходят косы,

остротами покамест не грешившие.

Насыпь в лохань ярчайших зёрен проса,

сломав язык, как об колено хлебушек,

татарские шипящие без спроса

заимствуя у деревенских девушек.

Плещи в гортань, не задевая печень,

пока рассвет на небе преет мускусном,

и жги листы, коль растопиться нечем,

поигрывая занемевшим мускулом.

* * *

Гале

Так устану – что ты к устам

поднесёшь мне однажды зеркальце

и проржавленный пьедестал

за кумиром на небо сверзится.

Посади меня в чернозём –

лучше так, чем терпеть и мучиться:

отрыдаться разок за всё,

дорогая моя попутчица.

На плечо да на хрупкий стан

не возьмёшь ведь всю силу храма ты,

виноватится ангел сам –

нет поэту охранной грамоты.

Облака керосином жгут,

полыхает бумага писчая –

как же сильно меня там ждут,

что ожогами лишь я жив ещё.