Память воды. Апокриф гибридной эпохи. Книга первая

Цевеон развернул другой свиток, дождался, когда стихнет смех и прочитал:

Вот, ты строишь храм; если ты будешь ходить по уставам Моим,

и поступать по определениям Моим,

и соблюдать все заповеди Мои, поступая по Ним,

то Я исполню на тебе слово Мое.[20 - 3 Цар., 6, 12.]

– Екевах! Это про тебя! Ты построишь храм! Екевах! – радостно загалдели дети.

– Это как гадание получается! – Суламитт всплеснула руками. – Грех!

– Глупая, какое же это гадание, – сказала Гадасса, – это же Священное Писание! Скажи ей, «равви»!

– Каждая буква Писания – истина, – важно кивнул Цевеон, – и останется истиной, что бы с ней ни делали.

Екевах помолчал, потом тряхнул курчавой головой:

– Ладно. Только действительно чудно получается… Верь, не верь, а так оно и написано. Читай, Цевеон, дальше.

И положил тело его в своей гробнице, и плакал по нем: увы, брат мой![21 - 3 Цар., 13, 30.]

Смех прекратился, все замолчали, глядя друг на друга. Потом Суламитт закрыла лицо ладонями и всхлипнула:

– Мне страшно!

Маленький Хаддах удивленно посмотрел на сестру, потом на братьев и на всякий случай тоже всхлипнул.

– Прекратите! Перестаньте! – рассердился Екевах. – Что за глупости! Сестра, ты видишь, как они себя ведут за столом! Что отец скажет, когда вернется?

– Хаддах! Суламитт!

Хаддах и Суламитт вышли из-за стола и, продолжая всхлипывать, пошли в дом.

– Все, надо заканчивать, – поднялся следом Екевах, – завтра мне рано вставать, надо выспаться.

Братья поднялись и направились в дом.

– Увы, брат мой… – прошептала Гадасса, обнимая себя за озябшие плечи, и невольно взглянула на плоский камень с темнеющим в полумраке пятном на нем. – Увы, брат мой… Увы, брат мой…

Глава четвертая

Мануил

Утром, после молитвы и завтрака, Иошаат, одевшись в самое приличное и взяв младенца в новых белых пеленах, отправился исполнить установление закона.

Проводив его, Мириам осталась одна, впервые с ужасной ночи в овечьем загоне, от которой в ней навсегда поселилась обреченность. А сейчас она впервые ощутила пугающую пустоту у сердца вместо привычного тепла младенческого тела, и мысль о том, что может случиться с ним – с ним, единственным, – ужаснула ее. Разные люди появлялись на постоялом дворе, и, хотя она редко выходила из комнаты и еще реже общалась с посторонними, тревожные новости не миновали и ее.