Имперский романсеро

За покой невинно убиенных душ

распускать унылый невод под водой.

Нам сердца стояли свадебным столом,

нам кукушки вили гнезда на лету.

В отчем доме, сбитом мамкиным теплом,

нету места ни иконе, ни кресту.

Мои сестры память ведьмы проклянут,

надсмехаясь над ужасной красотой.

В тихом омуте утопят жесткий кнут,

задавив его могильною плитой.

Расплетает косы белая река,

что годами точит льды и белый снег.

И глазами кучевые облака

провожает несвободный человек.

Грузят уголь на поддоны, тащат соль,

неприкаянных невольников ведут.

По реке плывет растравленная боль,

и века за гробом праведным идут.

Надоела парню участь палача.

Хватит прошлого, а будущее – прочь.

Если тело, словно белая свеча,

если волосы – распахнутая ночь.

Голова моя случится больной

Голова моя случится больной

притяжением растущей луны

Над звенящею ночной тишиной

в кадках крепкие скрипят кочаны

утрамбованы и свернуты так,

чтобы было невозможно дышать,

жалкий мозг, что превратился в кулак

и не в силах холод пальцев разжать

жабры жадные с крюками внутри

беспощадные судьбы жернова

мне молитву наугад подбери

тяжким камнем тонут в глотке слова

в тесном поприще холопьих голов

завороженных мечтою одной

средь рассыпанных в степи валунов

пред Великою Китайской стеной

научи меня угрюмо молчать

чтобы вечно на устах таял лед

размыкающий присяги печать

так безмолвствует в Сибири народ

или звонница погибшая спит

по макушку в вертикальной воде

каждый колокол бедою налит,

но не слышен никому и нигде.

Я безжалостного зверя обману

Я безжалостного зверя обману,

хоть не знал от зверя горести и зла.

Лютый вой его зальет мою страну,

сдавит в сердце горсть последнего тепла.

В черной проруби замерзнет волчий хвост,

жесткий лес взойдет на сгорбленной спине,

И душа его, теряясь между звезд,

даст присягу ненасытной тишине.

Я царю в столице поверила

Ю.

Я царю в столице поверила,

пожелала ему быть царем всегда.

В лес вошла, а там скрипит дерево,

так скрипит, что стынет в реке вода.

И в дубравах с распростертыми кронами

нет покоя, а скрыта в глуши беда:

облетевшими обагренными

листопадами плачет, как от стыда.

Я искала его, воздух слушала,

прислонялась щекою к глухим стволам.

И могилы с уснувшими душами

удивлялись словам моим и делам.