Северная ходьба

У них все рамы как будто выставлены

то ли взрывом, то ли Главным Оконным Мастером,

но это не дыры, а счеты истины,

костяшки, отщелкиваемые Майстером

Экхартом: это не это и то не то…

Оттого из них никто и не выглядывает,

хотя костяшки лучше, чем решето,

лучше взгляд косточки, чем и рядом нет

взгляда, лучше –  вишневой, черешневой,

сливовой, фиговой, все равно, фиговой,

лучше –  апофатически всё отнечивать,

а потом придачивать всё по новой,

гуляя мимо красных, зеленых и желтых кубиков

и пересохших каналов, и буксиров Рихарда Васми,

мимо схематичной и редкой публики,

мимо шелестящих с утра сутр Вьясы.

«Свет есть, и звук, но только нет ни слова…»

Свет есть, и звук, но только нет ни слова

сказать, какой там свет, и цвет, и звук

всё начинают засветло, всё снова,

во тьме еще, с короткого тук-тук,

стеклянного тук-тук в бутылочку Моранди,

чуть розовую, серую почти,

хранящую слова, как будто бога ради,

стоящую у света на пути.

В бутылочном письме, размытом до агонии,

гонимом только пылью световой

никто не разберет, где звук, а где огонь, и

все ищут слово в розе ветровой.

«Просто разговор, а не разговор…»

Просто разговор, а не разговор –

ы одно, закадычное,

простое, как пот из пор,

и такое же неприличное,

и такое же общее, вот бы так,

как немой дурак,

называть все вещи по имени

одному и тому же –  всё ы да ы,

ничего не брать из пустой головы,

только то, что взято из вымени.

Всё –  в молочном родстве,

в милом поте лица,

всё в труде умирающем, вечном,

всё друг с другом на ы

и другого лица

нет и не было в речнике млечном.

«Свет преломляется как хлеб…»

Свет преломляется как хлеб,

только с кем преломить его,

чтобы стал он горек, черств и слеп,

чтобы не взять с него ничего,

чтоб стало серенько, как есть

в общем каждому дню и так,

но неразделённо, и не съесть

в рыло одно этот хлеб никак…

Вот так и мы туда одни

шли втроем, но один из нас

третьим был, а мы, как эти дни,

были –  их каждый серенький час.

Так и оттуда мы вдвоем

шли одни, но меж нами свет

был уже поделен, и огнем

черствым царапал в гортани: да.