Плавучий мост. Журнал поэзии. №4/2018

Не наблюдая собственной отчизны,

плывёт и спит зажмуренная рыба в рубашке из внутриутробных сил.

Над ним виляет космос по Лапласу, летает плоский ангел, как фанерный,

и звёзды раскрываются вокруг и хлопают, раскрытые, как зонт.

А он плывёт и видит сны отца вперёд того, кто их задумал первый,

он видит мать, а у неё внутри – свернувшийся улиткой горизонт.

Он выплавляется из плесени зачатья. Вдали мелькают фосфорные свечи

далёкой рампы. И фанерный ангел в него бросает белоснежный щит:

от холода зрачки затвердевают, и он вмерзает в движущийся глетчер,

сейчас он сбросит взорванный скафандр, и аварийный зуммер запищит…

«Всё кончено.

Всё кончено. И бог молекулярен.

Он вместо снега ссыпал алфавит:

его язык в Перми непопулярен,

на нём уже никто не говорит.

При въезде в Мотовилиху – тюрьма

(а город не заметит этой раны),

там, шмона опасаясь, уркаганы

рассказывают сказки дотемна.

Воронами заряженные рощи

просалютуют, залпами треща,

когда заика-пёс из фразы «Ав-ва отче…»

лишь первый слог сумеет прокричать.

Я был всегда, а город народился.

Я не успел моргнуть, а он – стоит:

в дома, в купюры, в трубы нарядился,

плывёт себе Пермь-чудо-юдо-кит.

Вот разве кладбища!.. Но как я их боюсь

(они уже давно не обелиски),

пройдёшь по ним – как страхом

обелишься:

там долговечней смерти даже куст…

Сад

1

Поклон тебе, закрученный в кору каштанов парк:

букварь пощёчин девичьих, талмуд любовных игр,

нечёсаных кустарников велеречивый пар

и судорога ужаленных росой упругих икр.

Я воздуху щербатому шлю поцелуй воздушный мой

и травостой замучаю ладонью и стопой,

и пусть я за лиманами, за странами, за годами,

за камнепадом гибели – я всё равно с тобой,

мой парк, дождём простроченный.

По самой древней метрике ты мне – отец и мать.

На луже у обочины ты пишешь ровным почерком,

что этой ночью мне опять любимую искать…

2

Когда, от соринки грозы проморгавшись,

мой сад обнажил разноцветные дёсны

в улыбке, и гости, поднявшись с утра в шесть

часов, побросали прозрачные вёсла,

которыми ночью гребли в сновиденьях,

ты вышла, дымя дорогой папиросой,

и те, кто сидели, вставали с сидений

и строились, как новобранцы, – по росту…

3

Тапёр, надсаживая руки,

вслепую гнёзда клавиш щупал:

птенцов калеча, взмыли звуки,

и он их сразу убаюкал.