Дорога к миру. Три новеллы о любви, войне и дружбе

– Когда вернётся, пусть сразу зайдёт ко мне.

– Я поняла.

Ровно в два часа дня в кабинет главного архитектора вошёл его заместитель Ярон Фертман – молодой мужчина тридцати лет, спортивной внешности, с открытым приветливым лицом. Одет он был по сезону в плотный джинсовый костюм. На ногах чёрные ботинки на толстой подошве.

– Проходи, садись, правдолюб ты наш, – сказал Давид. Ярон небрежно опустился на стул напротив начальника и сказал:

– Хочешь, я угадаю, зачем ты меня вызвал?

– Угадай.

– Босс требует мою голову.

– Правильно, молодец.

– Догадаться было несложно. И как же ты намерен поступить?

– Не вижу вариантов. Буду увольнять тебя, – откровенно сообщил Давид.

– Но ты же можешь не согласиться.

– Могу, только это тебе никак не поможет. Просто к твоей голове приставят мою голову и прогонят обоих. А у меня, как назло, осталась мечта – хочу раз в жизни сделать что-то важное и полезное для города и для людей. Я хочу убрать отсюда эту гниющую свалку, но смею предположить – без моего сопротивления эта свалка останется здесь навсегда.

– И ты решил пожертвовать мной ради своей мечты. Красиво. Прямо индийское кино. Осталось только спеть и станцевать.

– Я много раз советовал тебе фильтровать слова, но тебе же море по колено. Тебе непременно надо самому лизнуть горячий самовар. Теперь не обижайся. Или ты думал, что можно без всяких последствий откровенно насмехаться над Боссом?

– Лучше уж лизать самовар, чем кое-что другое, – вдруг выдал неугомонный заместитель.

– А это уже откровенная наглость, – сказал Давид. – Ты неисправимый хам, но ставить тебя в угол я не буду, а знаешь почему? Потому что сам так думаю и здесь, скорее всего, не задержусь. Я даже напишу тебе хорошую рекомендацию, если хочешь. Мне бы только покончить с этой свалкой. Вот такая идея фикс.

– Сейчас я всё понял, – не унимался Ярон.

– Что ты понял?

– Для Босса театр с попугаем – всего лишь способ определить, до какой черты может прогнуться нужный ему человек.

Давид просто отшутился:

– Как говорил один мой товарищ ещё там, в Союзе – «постараюсь лицом в грязь не промахнуться».

Ярон поднялся со стула и пошёл к выходу. Перед дверью он оглянулся и сказал:

– Я живу один, и для тебя мой дом всегда открыт.