Искра в ночи

(Тогда я не знала, что мама беременна Бизи.)

Но нашим желаниям не суждено было сбыться. Мы приехали слишком поздно, и на перроне остался всего один мальчик, которого никто не взял. Мальчик вполне подходящего возраста для маминых нужд, но худенький, бледный и хрупкий, почти прозрачный. Один, без пальто, он стоял на снегу и трясся от холода. Мама хотела отдать ему свое пальто, но он сказал: «Нет, спасибо». Мол, ему вовсе не холодно. Он пытался казаться сильным и независимым, но не особенно убедительно. Мама смотрела на него с жалостью и состраданием.

– Нет, – прошептала я. – Я его не хочу. Не надо, мама. Пожалуйста. Он нам не нужен.

Но мама его пожалела, как жалела птичек, придушенных кошками, как жалела того слабенького новорожденного теленка, которого вернула к жизни, сделав искусственное дыхание.

– Что ж, – сказала она, пристально глядя на мальчика. – Ты пойдешь с нами.

Первое, что я сказала ему, когда мы уселись в машину:

– Мы хотели девочку.

Он виновато потупился, съежившись на заднем сиденье.

Теперь Эллис любит Ханаан, может быть, даже сильнее, чем мама. Он говорит, что тот день, когда он сошел с поезда в нашем городе, был самым счастливым днем в его жизни.

28 мая 1934 года

У меня есть только минутка, чтобы все записать. Я спросила у мамы про ту открытку.

Это было вчера, после обеда. Мы с мамой крепили на окна чистые простыни (за четыре дня бурь прежние пропылились насквозь).

– Мама, – спросила я. – Кто такая Ленор?

Она замерла на секунду, опершись на подоконник.

– Моя давняя подруга, – сказала она и добавила, помолчав: – Она умерла.

Как будто это все объясняло.

– Близкая подруга? – спросила я.

Мама обернулась ко мне.

– Нет, не очень близкая. Мы дружили, когда я жила в Англии. Когда мы были совсем детьми. А потом наши пути разошлись.

– Ясно.

Она мягко сжала мое плечо и вернулась к работе. Так она выражает нам с Бизи свою любовь: сжать плечо, приобнять на ходу. Мама не любит говорить о своих чувствах вслух.

Собственно, вот и все. Когда мы закончили крепить простыни к рамам, мама сразу ушла к себе в комнату. Как я уже говорила, разговаривать с мамой – все равно что беседовать с каменным изваянием. По крайней мере, она не спросила, откуда я вообще знаю имя Ленор.