Трилогия пути

Отсюда порог казался игрушечным, скорость реки чувствовалась только цветом. Зуев поводил на ниточке воображения кораблик каменными коридорами, втиснул в какую-то щель и побежал взглядом вниз по течению. За поворотом слабый штрих разъёма свидетельствовал дальнейший путь, и Зуев быстро помечтал о нём. Умозрение дали не утомляло чувств; но когда он опрокидывал реку назад, – там лежала долгая история, затуманенное время, череда вьющихся ощущений, сотни километров, по которым просто проделывая мысленное путешествие, становилось – сейчас, посредине пути, замерев в центре нефритовой полусферы, – тоскливо и безвольно, и память проглатывала целые куски.

Впереди материализовался курчавый дымок. Зуев шатко определил до него километра три прямого воздуха. Для симметрии он посмотрел вверх течения: там река уже заголубела, и из-за поворота показалась разноцветная байдарка. Гребцы двигали вёслами медленно и аккуратно, держась середины реки.

Зуев сбежал с гребня, хватаясь за стволы.

– Что видно? – спросил Белов по шороху шагов. Он сворачивал палатку.

Зуев помог, затянул чехол, выпрямился и доложил.

– Да? – Белов шевельнул бровью. – Рискуют ребята, по такому свету выходить. Ну, помочь надо.

Зуев понял только тогда, когда, привязав уже нагруженную байдарку в уютной гавани, по которой сонными кругами двигалась жёлтая пена с порога, влажной перхотью облепляя тягучие травы, они снова берегом принялись обходить порог.

– С добрым утречком вас! – закричал Лозинский.

Белоглаз выпрыгнул первым, протянул руку Зуеву и подмигнул.

– Значит, выскользнули, – риторически сказал Белов. – Ну, взялись!

Вчетвером они взмахнули байдарку со всем скарбом и порысили кручей.

– Заварушка! – рассказывал Лозинский, сбито дыша. – После вас как пошло-поехало: то нас обгоняют, то мы, целый день салочки. Раз семь, наверное.

– Восемь, – уточнил Белоглаз.

– Ну, вот. А к вечеру река вроде на утишь пошла, мы и решились спозаранку…

Капли с чужого днища вкатывались Зуеву за ворот ветровки и раздражали, что ему этого не нужно. Впрочем, на самом деле, он знал, что его раздражает мысль о Белове.