Синий кит

Но меня в это дело не втягивай.

– Ты издеваешься?

Отец застывает, челюсти распахнуты, глаз, обращенный к Софии, уставился на потертые подлокотники кресла, на котором он вчера обгладывал куриные кости.

– А что такое? Мама мало денег оставила?

– Не твое собачье дело!

Кожа у матери сухая, желчная, вся она – изломанная линия, переходящая в наконечник стрелы, поразившей насмерть прошлое Софии.

– Знаешь, что, Игорь? По-моему, ты свихнулся, помешался на крипте. – Приставила палец к его голове, покрутила им в воздухе.

– Никто, просто я один верчусь-кручусь, как белка в колесе. Ради тебя, Павла и Софы. Ищу приработок, выдумываю схемы.

– Выдумывай их сколько угодно, только в жизнь не воплощай.

– Очень смешно, Алина.

– А я не шучу, Игорь. Ты все эти годы разве и заработал, что на свой драндулет. Теперь обновил его, так и гордись этим, и не смей лезть в наши с детьми деньги.

Она всё явственнее походит на ящерицу, вокруг шеи вздувается воротник с когтистыми шипами, голос становится приглушеннее, от дивана исходят столбы пыли.

– Недаром мама говорила, что ты всегда меня будешь попрекать тем, что я примак.

– Радуйся, что не примат, Игорь.

Смех у нее недобрый, визгливый, как будто душу ее заволокло дымом, и из него доносятся беспомощные звуки умирающей живности. София хочет их успокоить, разорвать круг ссоры, спросить, что означает слово «примак», но вдруг в зал неуклюже вбегает Павел Игоревич и, потрясая звездолетом, составленным из пригнанных друг к другу кирпичиков, кричит:

– Мама, мама! Я нам с тобой постлоил это! Мы улетим, а Софка с папой пусть остаются здесь.

Для своих четырех лет он удивительно точно чувствует границы отчуждения в семье. Мама восхищается его творением – так, как не восхищалась выпускной графикой Софы, отец как всегда уходит в себя при виде материнской нежности, осторожно прощупывает детали по наклепкам, ему нравится ощущать, как палец проваливается через равные промежутки в небольшие пустоты, и говорит:

– Будущий инженер растет.

Вдруг он нечаянно отсоединяет крыло от звездолета, кирпичики, как оторванные пуговицы, падают на пол. Рот Павла Игоревича беззвучно округляется, как будто все звуки «о», произнесенные им за жизнь, вернулись в него обратно, и он начинает трогательно-требовательно топать ножкой.