На птичьих правах

Поэт в своём отечестве

«Я пятая ваша колонна,

незыблемая и сквозная,

в прогнившей с фундамента башне —

на мне ещё держится небо,

во мне ещё теплится слово,

я смыслы забытые знаю

и буду цепляться зубами

за боль, уходящую в небыль —

в Лумбини, на родине Будды,

в Гранаде, на родине Лорки,

у южной границы России,

которую жаждут подвинуть

срывать ваши фантики буду,

всю мерзость культурного слоя…»

А небо хлестнёт парусиной.

Простреленный небом навылет —

он был мудаком и поэтом,

поэт оказался сильнее

и выдохнул чистое, злое

и трезвое – прямо навстречу

и граду, и миру, и лету,

и всем, кто восторженно блеял,

рифмуя циклоны и лоно,

утешены собственной речью.

Но он уступил под напором

неопровержимых улиток —

нас лучше не сталкивать лбами,

а выждать – когда же отпустит…

Поэма есть маленький подвиг —

но вряд ли попытка молитвы.

В ней смыслов – как снега за баней,

найдёшь, как младенцев в капусте.

Читатель дуб дубом – но крепок,

плюс дырка в иммунной системе —

поэтому склонен к фашизму —

но вряд ли готов согласиться

с такой оговоркой по Фрейду —

дозируйте темы поэмы

в разумной пропорции с жизнью,

слоняясь в берёзовых ситцах.

«Катерок пожарный на закате…»

Катерок пожарный на закате

так придирчив к тлеющим огням.

Солнце в реку падает – не хватит

вашим шлангам метров, сил ремням,

уберите рукава брезента —

Дон несёт к небесному огню,

слишком сильно смещены акценты

в радости троянскому коню.

Прилетает ангел-истребитель —

страшен, да не воду пить с лица,

наступили мартовские иды —

и с тех пор не видно им конца.

Ева

Всех и дел-то в раю, что расчёсывать длинные пряди

и цветы в них вплетать. У Адама ещё был треножник,

он макал рысью кисть – и стремительно, жадно, не глядя

создавал новый рай – и меня.

повторить… Мы – не знали. Кто прятал нас? Вербы? Оливы?

Просыпались в лугах и под ясеневым водопадом,

не твердили имён и не ведали слова счастливый,

ничего не боялись – в раю не бывает опасно.

Там, где времени нет – пить на травах настоянный воздух…

Я любила рысят, ты любил пятистопный анапест,

лягушачьи ансамбли и тех кенгуру под берёзой.

Мы не знали, что смертны, и даже что живы – не знали.