Легион. Повесть

Он сейчас отряхивает вполне сносное платье, и почему-то напоминает в нем Канта: сухопарый, длиннополый, только кюлот не хватает и шелковых чулок. Впрочем, не стар и вполне себе, почему он показался таким? Каким? Каким бы я его не выдумала, он – только часть меня. Возможно лучшая. Возможно, она убьет меня. Или мы будем жить долго и счастливо, как в сказке. Он – царевич, я – несмеяна, щука, прорубь, ледяная вода, снег на его ресницах, последняя любовь на земле. Размечталась. Это все темные воды, бдения и пролитая вовремя чашка.

Хочется есть, ужасно хочется. «С вашего позволения», – расшаркиваюсь. Он принимает все за чистую монету, встает передо мной и кланяется. Галантен, черт. Действительно не из века.

– Поп? – откусываю от ножки.

– Нет, – возится с камином.

– Что там? – откусываю снова.

– Темнота, – оборачивается и смотрит в упор.

Глаза как у кота: по таким никогда не поймешь – то ли человек сейчас скажет что-то мудрое, то ли выкинет какую-нибудь ерунду. Но чувствуешь себя всегда естественно, потому что знаешь, что с котами притворяться вовсе ни к чему.

– С котами не соскучишься, – говорю я.

Он, кажется, муркнул.

«Расскажу тебе историю, – цедит он. Я пью молоко, – „Папочка“, – передразнивает вдруг. – В одно время папочек было целых две штуки, что, конечно, перебор, – деловито цыкает. – В Пизе собрали собор, Вселенский, как тогда было принято, какой вселенский, так, пара областей умирающей от чумной заразы Европы. И что сделали, бестолочи? Низложили обоих и выбрали третьего.

Пирата, представь себе, самого натурального. Бальтассара Касса. Кровь стекает с манжет убийцы и прохиндея, – тут он делает выпад, будто сражается со шпагой в руках, и я давлюсь молоком. – Прошу прощенья», – говорит он, тушуется и замолкает.

Я не выдерживаю.

– А? – брови вверх. – Да ничего. Пирата потом тоже низложили. Уже в Констанце. И выбрали другого папу, – хмурится, – туда же позвали с гусиной… Гуса! Хороший человек, мда… – минута молчания, – сказали, что ничто не угрожает, а потом сожгли вместе с книгами.

У него был учитель по имени Виклеф, – вспоминаю, – который к тому времени уже умер, но его выкопали и сожгли кости. Представляешь?

Хохот такой, что молоко в склянке дрожит.

Ничего не понимаю.

Люблю истории. Это – Я – люблю истории. И иногда рассказываю их сама себе. В моем детстве перейти в новых сандалиях через лужу – осторожно, на пятках, чтобы не замочить новые красные гольфы, – уже было целой историей, захватывающей дух.