Шумите, синие берёзы

Из гостиной, дверь в которую тоже приоткрыта, выбежал Зомби, бегал он тяжело, громко, как хряк. Мирон взял его на руки, погладил, – он безумно любил животных.

– Тяжёлый… – заметил Вова, – разжирел!

Коту надоело, он спрыгнул с грохотом на пол, – как бомба упала. Мирон направился на кухню, взяв пакет.

Я помедлил, раздумывал. Нахера мне было туда входить, чтобы снова глядеть на эту счастливую обезьянью морду?

Однако счастья на лице бабуина поубавилось. Он сидел на стуле у окна, в шортах, дымил в форточку.

Аллка у плиты, косолапая в колготках телесного цвета, нацепив передник, ковырялась в сковородке, – яичницу жарила. Всё шкварчало, шипело, брызгалось.

В переднике Аллка очень даже ничего, симпатичная, милая. Косметику с неё смыть, переодеть и не такая она и пропащая. И шлюху можно переделать.

Пенёк стоял у стола, заваленного яичной скорлупой, рылся в телефоне, как всегда сутулился.

– Проголодались? – спросил Мирон.

– Ой, Вовка! – весело произнесла Аллка, заулыбалась, начала что-то рисовать деревянной лопаткой в воздухе.

Мирон бросил пакет на пол, поздоровался с Пеньком, у того глаза задумчивые, мысли в телефоне. Аллку поцеловал в розовую щёку, она легонько коснулась его плеча. Я поцеловал её следующим, но мой поцелуй, разумеется, не произвёл такого эффекта. Аллка всегда по Мирону сохла. Она частенько пыталась его затащить в постель, но всегда оставалась ни с чем. Все кто пытался трахнуть её саму и даже те, которые трахали, – её не интересовали, во всяком случае, долго, а вот Мирон совсем другое дело.

Бабуин не улыбался и на меня не смотрел. Докуривал сигарету у окна, на голой его спине красноватый едва заметный след от Мироновской ладони.

Музыкальный центр выдавал какие-то звуки, попса, к тому же русская.

– А ты куда ходил, Даня? – спросила Аллка, перемешивая жёлто-белую комковатую жижу в сковородке. – Пенёк, соли дай!

– Аа!? – не сразу откликнулся Пенёк.

– Соли дай! Ааа! Выброси свой дурацкий телефон! – Она отвернулась от плиты.

– Я курю, – оправдался Мирон.

Аллка долго смотрела на Бабуина, затем на меня.

– Музыку смените, – сказал я.

Бабуин кивнул.

– Да, Аллка, ты херню какую-то включила.

– Русская попса – это пиздец, – поддержал Мирон.

– А западная не лучше, – Бабуин переключал станции. – Для попсы главное обложка, а не содержание.

– Сейчас для всего главное обложка, а не содержание, – откликнулся вдруг Пенёк, – такой сейчас мир.