Эта долгая война

А где-то в дальнем ящике лежит,

Притягивая внуков, как магнит,

Забытый им осколок – бесполезный,

Заржавленный,

Но всё-таки железный!

Эта долгая война…

Её давно не ищут ордена…

Но старший сын всё хмурится упрямо,

И старится, и говорит: «Война

Не кончилась – не возвратилась мама».

Он совершенно мирный человек,

И поседел за тихими трудами,

Но глубоко запрятан в голове

Шрам памяти – не возвратилась мама.

И в День Победы, робкий, как юнец,

У обелиска с красною звездою

Он думает: «Ещё война, отец,

И мама не вернулась к нам с тобою».

А старший внук, философ и шпана,

У почтальона клянчит телеграмму

И знает, что не кончится война,

Покуда папа не дождётся маму…

Комбат

Старичок,

по ночам потихоньку ловивший стерлядку,

оказался комбатом

жестоких и честных годов.

Он не хвастался этим, тянул пенсионную лямку,

был нешумно уважен в бесчинном кругу рыбаков.

Пиджачок его ветхий был чуждым медальному лязгу.

Ненавязчив бывал он в рассказах о тех временах.

И ему

рыбинспектор прощал потихоньку стерлядку,

что охотно брала на его немудрёную снасть.

За других не скажу,

а меня заедала досада,

и ложился на сердце

шершавый и тягостный ком,

что геройский комбат,

обожжённый огнём Сталинграда,

доживает свой век

незначительным истопником.

Но, ведь этот смирняга —

ужели забыла Европа? —

есть причина того,

что она сохранила лицо,

и что эта стерлядочка

не на столе Риббентропа,

а что ей угощает он

внуков погибших бойцов.

Неужели душе государства дозволена грубость?

Не о том ли скрежещет по совести

жёсткая жесть,

что лихие комбаты,

прошедшие медные трубы,

обретаются в званиях

дворников и сторожей?

…Он обиды не видел.

Лицо его было открытым.

Он смотрел,

как творением мира

измотанный бог.

И сказал, что ему-то

довольно и быть неубитым,

и достаточно знать, что когда-то

он сделал, что мог.

№9201

Видели безумную старуху?

Шопотом хирургу говорила:

– Доктор, ампутируйте мне руку.

Не хочу, чтобы со мной в могилу…

Жилистая. Крепкая. Простая.

– Что с тобой, мамаша? Дайте бром ей!

Тронула рукав. Не закатала.

Отвернулась. – Там остался номер.

Был хирург с людской бедою свычен,

Только и его обдало жаром.

Это – как в лицо прожектор с вышки.

Это – как вдогонку лай овчарок.