Правдивая странная ложь

Старая голова приподняла темя над подушкой: теперь мысли лапали стены квартиры… =

: каплет что ли?!…;

: помылась старая, закрыла не туго;

: йе-йё, мать!…

– Бабка! Чтоб тя… э! Во, человек, спит и хоть бы…

Одеяло упало на ковыльную плешь и лёгкая ткань ночи толкнула тьму, и потянула стены в сладкую пропасть: старик звать больше не стал – его ждали! – всё млело внутри! – всё чесалось: сейчас он будет один! И кругом только – тыл!…

Мозг деда проигнорировал пространство комнаты и пронзил мир-быт, как в молодости, средним пальцем, и жадно обнял атмосферу сегодняшнего дня… =

: раскрошил тесноту комнатную – шагнул в горизонты;

: день прошлый, как пришлый – и они со старухой вновь и вновь на смотре гармонистов;

: сердце старика вошло в дневной ритм, рёбра разошлись – натянулся воздух! – и поплыли морщины – меха вдоль и поперёк – в самую душу…

«забываем, – с нежностью думал старик, – соловья народного! забываем! эх, гармоника! она как родилась?! её душа стребовала! ведь что может, а! ты на ей, окаянной в ренимации врежь – палата дыбом встанет: куда хворь денется… и как делает: рванёт меха во всю удаль и споткнётся, вдруг! – а ты уже замер – ждёшь, а она молчит, мает тебя как девка красная, намучает до боли у пупка и… отдаст всю душеньку свою удалую каждому! или распалит тебя и обманет… уйдёт сладко маня переборами, пококетничает в сторонке, а потом опять откуда-нибудь, да с выходом! оп-па!… эх, да она как девка! – вдруг дошло до Шушарина, – страстная девка, даже может и стерва: в них тоже что-то есть…»…

И помчалось тело Петра Степаныча, в бесконечность пространства разглаживая морщины… =

: и весенний свет пробил ночь!…;

: и мотня затрепыхалась скрытно!…;

: и растянулась гармошка до онемевшей глади в твёрдых молодых руках…

Гармонистом он был отменным.

Эх, деревня-матушка, – в ней всё! Женился там, в девках старуха была статной.

– Все жилы вытянула окаянная! – сладко вспоминал Шушарин. – Всё это так. Прожить – прожили, а беседы не было.