Осень давнего года. Книга вторая

Все я знаю и об осаде князем Риги, и о победе над польским королем, после коей он оставил Путивль и убрался в Вильно…

– Так не вели мне тогда, государь, молчать, вели слово молвить! – воскликнул воспрянувший духом Шереметев.

Петр усмехнулся. Встопорщил черные усики, как рассерженный кот.

– Коли мне понадобится наставление в воинском деле, – заявил мальчишка, – обращусь я смиренно к тебе, Петру Васильевич, и внимать твоему голосу стану трепетно. Но сейчас мне угодно вывести на чистую воду злого изменника, и я это сделаю! Да ежели бы я, матушка, слушал бояр, то не здесь бы фортеции строил и благородные науки постигал, а сидел бы в Кремле, аки болван безвольный, и отвечал бы иноземным послам всякие глупости по Сонькиной подсказке.

А вспомни, как стращали твоего сына в прошлом годе бояре, чтобы не смел он сам из пушки стрелять! Жужжали в уши: мол, и изувечусь я, и обожгусь, и разорвет меня ядром. А я взял, да и выпалил! Из пистолета и карабина прицельно бить тоже научился. И теперь огненная потеха для русского царя – дело обычное. Что, не так?

– Вестимо так, – осторожно поддакнул ему Голицын. – Однако и посейчас не разрешено тебе, государь, стрельбу зелейную одному совершать. Либо я, царев дядька, при сем действе присутствую, либо капитан выборного полка Симеон Зоммер.

Петр хитро сощурился (красная гадина, поедающая его сердце, подпрыгнула от восторга). Сказал:

– Вот я и надеюсь, Борис Алексеевич, что ты, мой верный слуга, поможешь царю-батюшке. А под твоим-то главенством мы Сонькиного прихлебателя Федьку как следует ущучим, да?

Боярин в замешательстве развел руками.

– Кирилл Владимирович! Объясните мне, пожалуйста, о чем они спорят? – нетерпеливо спросил у гида Иноземцев. – Чего царь добивается?

– Сейчас узнаешь, – вздохнула птица.

Петр выпрямился. Гордо оглядел царицу и троих вельмож. Приказал, указав рукой на Шакловитого:

– Отойдите от лихого ворога подальше, дабы не потерпеть случайно урон здравию своему, для нас драгоценному.

Взрослые, понурив головы, послушались мальчишку.

Советник, оставшись в одиночестве, задрожал и упал на колени, бормоча:

– Не виноват я ни в чем. Помилуй меня, государь, Христа ради.

Петр гневно топнул ногой. Грызущая его Жестокость, вильнув хвостом по пыли, снова выросла вдвое. Теперь она стала настоящим драконом! Царь кивнул Голицыну, веля ему идти за собой, и, сильно размахивая на ходу руками, побежал к пушкам. Орудия стояли на возвышении вдоль ширины крепости, слева от входа.