Машина пространства

– А где тут лесничество?

– Лесничество тут везде, – водитель обвел окрестности взглядом, надкусывая кубик рафинада. – Ты хотел спросить, где тут лесники?

– Угу.

– Нет тут лесников. – Федор Лукич сощурился и шумно отхлебнул.

– Как нет? Почему?

– Так нет. В этом лесничестве каждый сам себе лесник, – коротко пояснил он.

«Вот черт, – подумал Пеликанов, – о чем же я буду писать?»

– В рюкзаке чего? – спросил Федор Лукич.

– Спальник, топорик, консервы…

– Удочку я могу тебе оставить. За один рубль, – сообщил он.

– А как отсюда потом назад выбираются? – не обратив внимания на предложение удочки, спросил Жора. Вопрос организации путей отступления волновал его сейчас куда больше.

– Свистеть умеешь?

– Немного умею.

– Немного не пойдет. Нужно вот как.

Федор Лукич отставил кружку, засунул в рот два пальца и свистнул так, что у Пеликанова заложило одно ухо.

– Зачем свистеть? – спросил Жора, прочищая ушное отверстие.

– Как сильно приспичит назад возвращаться – вот так свиснешь, я тебя в Вологде услышу и за тобой вернусь.

– Я серьезно, Федор Лукич, а вы…

– Если серьезно, паря, ты меня о таких глупостях спрашивать не должен. Если хочешь в личной мифологии разобраться, – со всей серьезностью напомнил он.

– Я пошутил.

– А с Заповедником шутки плохи. Он шутить не любит. Берешь удочку?

– Беру.

Жора полез в кошелек за деньгами.

– Главное, не дрейфь. Мой тебе совет: иди, куда глаза глядят. Глаза сами куда надо выведут.

Когда автобус с Федором Лукичом скрылся из виду, Пеликанов с размаху воткнул охотничий нож в землю и сел на бревно перед догорающими углями, обхватив руками голову.

Глава 3

Идти по обгорелой земле было легко. Метров за двести до холма следы пожара прекращались. Дальше начинался подъем, устланный мягким, влажным дроком. Дойдя до склона, Пеликанов сбросил с себя рюкзак и сходу повалился на землю.

Лежа на спине и непроизвольно нашаривая рукой в по-летнему густой и крепкой траве, он пытался понять, как его сюда занесло и что он здесь делает. А главное, что такое это еще недавно казавшееся таким простым и понятным «здесь». Теперь известное наречие места виделось ему чем-то в высшей степени непонятным и неопределенным. До Пеликанова вдруг дошло, что любое его «здесь и сейчас» могло иметь смысл только для него одного и ни для кого больше.