Седьмая чаша. И вылил ангел в воду чашу свою, и стала кровь

Мы женщины и все предрешено.

Чтоб выиграть, нам надо лечь на спину.

И это, без сомнения, причина,

Курить взахлеб в открытое окно.

Кружится снег – станцуем при свечах.

Дрожит, замерзнув, в пальцах сигарета.

Проходит все, сестренка. Даже это.

Но не сейчас, пожалуй, не сейчас.

***

Женщина, у которой одни долги, кошки и книги.

Та, у которой не с той ноги даже вериги.

Женщина, изучившая назубок вышедших в люди,

Та, у которой есть только Бог. (тоже не любит).

Та, у которой ирония-пустоцвет, крепче гранита.

Томно плывущая в мареве сигарет, как Афродита.

Женщина, вечно живущая поперек. Даже в постели.

Та, у которой есть только Бог. (в винном отделе)

Женщина, тихо стоящая на краю. Сердце в ладонях.

Слышишь, как я о тебе пою? Мячик не тонет.

Светом, пролившимся с высоты, падает глас:

«Да это Бог, у которого только ты. Не убивай нас».

2018 год

Март, проснувшись, дрожит крылом, умывается талым снегом.

И зелёным блестит стекло под морщинистым птичьим веком.

Он на ветку взлетит, звеня, покачается для разбега,

И в молочную пенку дня вдруг добавит дождя и снега.

По колено в живой воде, будут липы стоять и клены,

Каждый ствол догола раздет, но у сердца – уже зеленый,

Ветки тонкие заломив, к небу рвутся кусты сирени,

Распустившись, сидят на них воробьи, подогнув колени.

В этот птичий тревожный хор март вплетает свои свирели,

Вот – ручьи расчертили двор мокрой кистью по акварели,

Вот – собака бежит, ее догоняет старушка в шубе,

Солнца яркое острие серый лед на пластины рубит,

Снег арбузно еще хрустит, и от свежести сердце ломит,

Я сжимаю его в горсти: «Март, он все еще посторонний,

Март, пожалуйста, дай мне сил, человека в ночи кромешной,

В одиночку невыносим твой холодный глоток надежды!»

Март щебечет, махнув крылом, и с души облетают тени.

И стою я. И мне светло. Разгорается день весенний.

«Все растущее – будет жить, слышишь – травы под снегом дышат?

Тише, девочка, не дрожи.

***

Я просила Тебя о чуде. В окна бился февральский ветер,

Коэн тихо мурлыкал блюзы, кот тянулся под одеялом.

Было тихо, тепло и больно, где —то в ребрах, под левой грудью.

Говорил Ты: «Болит? Живая!» Но мне этого было мало.

Я просила Тебя о чуде. Как смотрел на меня однажды,

Тот, с мальчишеской длинной челкой, я немела и замирала.