По небу бабушки летели. Стихи

14

…Когда порвутся бусы наших лет,

рассыпавшись притёртыми годами,

сонатою окажется сонет,

и словом – струн прощальных флажолет;

и, в платьях с золотыми рукавами,

те, кто невидим раньше нами был,

вдруг явятся – над городом, над страхом:

– Любила ли? – Прощал ли? – Не любил?

И чин неважен твой, и вид, и пыл —

в зачёт лишь Свет в тебе;

всё остальное – прахом.

15

Всего лишь – провисшие провода,

всего лишь – солнце закатное.

Стоишь истуканом, и ни туда

не можешь идти, ни обратно.

И будто шагать уже ни к чему,

и будто воздух твой рвётся,

и будто уже никому, никому

обнять тебя не придётся.

И будто уже никого, никого

обнять тебе не придётся.

И я не могу понять одного —

при чём тут закатное солнце?..

…День сдёрнут, застрял в облаках, как дрон

в антеннах над кровлей храма.

Продавлен объявленный вечным трон.

И смазана панорама.

16

Жерновами по каждому время проходит,

и стакан в это крошево дней льет вискарь.

Заводной апельсин свой performance проводит,

и фальшиво звонит по нему пономарь.

А в чернильнице памяти – непроливайке —

самиздат и фарца, миру-мир и портвейн;

там всегда под дождем мокнет брошенный зайка,

курят хиппи и скоро родится Кобейн.

Оттого, что пропитаны мы, как гашишем,

дымом родины, добрый ты мой побратим,

недобитки, мы всё же допьём и допишем,

дорисуем, докурим, дожмём. Долетим.

17

Все это – призвуки, морок, усталость.

Гулким форшлагом – война в голове.

Лезу на башню – лишь прыгнуть осталось.

В окнах мелькает валькирия… Две!

Воздух холодный. Дышу, как придется.

Пьет музыкант с золоченой трубой.

Вороном черным валькирия вьется;

крутится, дура, как шар голубой.

Ты не из нашей былины; Валхалла

ждет не меня. И заслуги не те.

…Там, где Хехцир-гора, птица слетала

с древа шаманов к амурской воде:

хвост – что копье для медвежьей охоты,

клюв – как пешня, чтобы лед продолбить,

перья в крылах – сабли тонкой работы…

Эй, птица Кори, лети сюда! фьюить!

Глянь, как стемнело в твоем Приамурье,

бубен услышь сиуринку-сама[2 - Сиуринку-сама у нанайцев – врачующий шаман.

Бьет он, колотит в него со всей дури,

голос сорвал и устав поломал.

Я – как шаман, только без барабана.

Пью с музыкантом и рот свой кривлю.

Кори не слышит. Боится обмана.

Кори, я тоже обман не люблю.

18

Вечер, штрихом рождённый, как графика —

красным лучом прошит.