Моя любимая волчица Магда

***

Михалыч сходняки собирал у себя в сауне, точнее, сауна была не его, а отобранная у одного из коммерсантов, но Михалычу нравилось, когда братва называл сауну «У Михалыча». Он сидел во главе стола, часть не прикрытого простыней тела украшали многочисленные татуировки. На столе стояло пиво и лежала вобла. Михалыч залпом осушил бокал, посмотрел на воблу, блестевшую от жира: на воблу не хватало зубов. Зубы и здоровье наш пахан оставил на зонах, где в общей сложности, с небольшими перерывами, провел около 25 лет, чего вполне хватало по нынешним меркам, чтобы прослыть в криминальной среде авторитетом.

– Ну че там у тебя, Сивый, стряслось? Давай расскажи обществу, кто братву огорчил.

Поднялся тщедушный наркоман с впалыми щеками и бесцветными глазами. Голова была тронута сединой, за что и получил такую кличку.

– Коммерсила в Ногинске павильоны открыл, на предложение уделить внимание ответил отказом, пятерых наших положил, здоровый что конь, а у нас откуда здоровье?

– Положил наглушняк?

– Да нет, пацаны живы все, поломал только сильно.

– Молотобоец, значит, – пожевал губами Михалыч. – Чем торгует?

– Да игрушками какими-то.

– Монгол, – обратился ко мне Михалыч, – это по твоей части. За неуважение к братве порвать, чтобы другим коммерсилам неповадно было.

Слово «порвать» ограничения не имело: чем хуже для коммерсанта, тем лучше для братвы, вплоть до убийства, жесткого, показательного, поучительного.

– Кого брать?

– Сивого возьмешь с его командой, пусть покажут этого Рэмбо.

Приехав в Ногинск, найдя эти павильоны, которые и павильонами можно было назвать с большой натяжкой, скорее большими ларьками, коих в России 90-х было великое множество, я достал ТТ, загнал патрон в патронник, чуть оттянул ударник, одновременно служивший предохранителем.

– Сидите пока здесь. Схожу оценю обстановку, по необходимости маякну.

Выйдя из девятки, я направился к ларькам, выбрав один, на витрине которого красовались детские игрушки, зашел с тыльной стороны.

Я обомлел: за столом, улыбаясь, на меня смотрел Серега Матчамбаев. Мы обнялись. Он постарел, осунулся, даже, кажется, меньше стал ростом. Поговорили об однокурсниках, из 80 человек нашего выпуска служить осталось не более 10—12. Остальные уволились. Причем увольнялись все по-разному. Братья Гугуце и Бубуце, чтобы уйти из армии, приковали себя цепью на Красной площади, Вадик Иванов по кличке Припадок даже прыгал с поезда вниз головой. Помогло, уволили.