Бокал сангрии и паэлья

«Тебе бы этим ухом рот заткнуть!» зверею я. Президент, явно разделяющий садистские наклонности своих сограждан, голосует за два. Помощник матадора склоняеся над мертвым быком с ножом. Отделенные от тела уши передаются честно заработавшему этот сомнительный трофей Хосе. Тот, отставив назад попку и выгнув спину, дефелирует вдоль рядов помахивая над головой кровоточащими слуховыми органами. Возбужденные барышни кидают храбрецу свою шарфики. Откуда-то из темных глубин моего подсознания выползает фраза: «кричали женщины «ура» и в воздух чепчики бросали».

Я не помню по какому поводу веселились грибоедовские дамы; корриды на Руси отродясь не было. К счастью для всех нас. – Мне нечего ему бросить! Разве что трусики! – хихикает грымза. «Давай, бросай. Если хорошо прицелишься, может, удасться нанизать твои стринги ему на голову. Пусть убийца задохнется от мощного аромата», шмыгая носом, злюсь я. Матадор тем временем с веселым криком запускает кровавую награду в толпу. Зря я думала, что мой негатив останется для него незамеченным. Сеньор Костелла явно почуял посылаемые ему в спину горстья проклятий, и теперь решил рассчитаться с неблагодарной зрительницей. Одно мокрое черное ухо со снайперской точностью ударяет меня в грудь и, отрекашетив, падает на колени. Нечеловеческим усилием отодвинув на задний план напирающую истерику, я аккуратно двумя пальцами приподнимаю окрававленный кусок плоти и, развернувшись, опускаю его на белоснежную штанину быко-ненавистицы. Она подскакивает как ужаленная и с воплем «Are you craaazy?!» стряхивает мрачный сувенир на землю. На светлой брючине остается ярко-красный след. Старушенция пялится на него с ужасом. Мне кажется, что только теперь до нее дошло, что все происходящее было не компьютерной баталией, а реальным убийством. Истерика прорывает плотину и окатывает меня с головой. Я поднимаюсь с места и, трясясь от рыданий, пробираюсь к выходу. «Слабая. Не выдержала» догоняет меня шопот собравшихся. Они правы. Да, слабая, да, не выдержала. А как может выдержать корриду человек, который в детстве при прочтении «Красной Шапочки» плакал трижды? Почему трижды? Первый раз при съедении бабушки, второй при пожирании самой Шапочки, а третий на убийстве волка охотниками. Всех детишек факт вспарывания отрицательному герою-волку брюха радовал, а меня повергал в слезы. Потому что волк тоже был живой, и ему тоже было больно. И не виноват он, что природа сделала его хищником. И бык Бонифацио был тоже ни в чем не виноват.