Бокал сангрии и паэлья

Поднимаясь в гору и любуясь попутно виднеющейся из-за стволов сосен голубой полоской моря, я прокручиваю в голове картинки этотого странного ужина. Все трое его участников напоминают мне плохо подготовившихся к спектаклю актеров, не дающих себе труда постараться ради одного единственного зрителя. Непонятно только, какова цель этой малобюджетной постановки. У меня создается странное ощущение, как будто вокруг меня происходит что-то, чего я пока не в силах постигнуть, а за картонным фасадами этих трех марионеток кроется какая-то опасность.

Впрочем, спустя несколько минут теплый южный ветер уносит в даль оставшееся от ужина неприятное послевкусие, и выдает взамен вереницу мыслей, более легкомысленного содержания. Эта вереница замыкается на имени «Мигель» и кружит вокруг него хороводом. Решительно умертвить для себя этого подлеца и воздвигнуть на его могиле надгромный камень у меня почему-то не получается. Самая глупая и самая назойливая мыслишка советует мне поговорить, выяснить, разобраться. А воображение на фоне этого примитивного текста рисует мне встречу на диком пляже, слезные признания Мигеля в вечной любви ко мне и трагическое повествование о том, как Майкл вынудил его жениться на Венди. В продолжении разыгравшейся ни на шутку фантазии смотрите: внезапная смерть пожилого тирана, завещание в пользу доброй латвийской девушки, таскавшей за ним чемоданы, развод Мигеля с женой, воссъеденение любящих сердец. На дорогу прямо передо мной выходит полосатый кот и смотрит на меня желтыми глазами, в которых застыл немой вопрос «Каких нафиг любящих сердец?» Я присаживаюсь напротив него и глажу серую макушку. Брат меньший прав. Я размечталась, как говорится, не по-детски. То мне чудится заговор, то любовный роман. А реальность проста и банальна как этот вездесущий полосатый кот. – Gracias, amigo, – говорю я ему, и, помахав на прощание, ускоряю шаг. «Не буду сегодня больше думать ни о Мигеле, ни о пластилиновых британцах», решаю я, понимая, но не желая признавать всю бессмысленность подобного заявления. На золотистой ручке моей двери, уцепившись тонкой веточкой, повисла гроздочка розовой бугенвиллии. Я аккуратно снимаю ее и подношу к носу. Господь Бог не наделил это и без того очень яркое растение характерным запахом. Я захожу в номер и опускаюсь на кровать, продолжая сжимать с пальцах цветок. Личность дарителя не вызывает у меня ни малейшего сомнения. Губы сами собой растягиваются в улыбке, сердце, забыв наставления серого кота, радостно колотится.