Возвращение

И вот тебе – из воплощений

С трезва уже или похмелья:

Зрячая капля, вбирая в себя всё – и до помутненья,

Сжимая до бешенства, походя,

До заговорённости страха, —

Кровью прикинется, выплеснутой среди праха,

Мечтою вернуться в ещё не остылые жилы

Иглой заколдованной жизни.

Веселье,

В сердце войдя, разрывает его

Красным и чёрным хохотом.

Капля

Выпутываясь, как выясняется, из небытия,

Которое почитал забытьём опрометчиво,

Не очень-то различаешь, где граница тебя,

Где иное, тобой, как зарубиной, меченное.

Погружением в то чёрное,

Оставленное… извлечённое…

И вот вкупе оно – притча жизни твоей во плоти,

Что обёртывала, тащила в коловороте,

Запечатляясь всё в той же плоти,

Уводит, куда вряд ли было идти.

Проку – жизнь умножать, если – то же почти?

Или всё же иное в слове, краске, ноте —

Что уводит всего тебя, вплоть до тайных кровей,

В двери новые притчи твоей…

Так моряк, всё утратив,

Там, где смерть в полный рост

Ртом-крестом перекошенным

До Спасителя доставала,

Обращает остатки паруса в холст —

Каплею зависая…

Каменея

Между гребнями и провалом.

Индия Македонского

Дотянуться до самых краёв ойкумены —

Населённого человеческим телом

И духом пространства.

Да и есть ли у духа граница

Пространства, координаты, точка отсчёта,

Или то, что он мыслит и чувствует, то он и есть, —

Вроде этой зелёной – от соков древесных,

Речных, океанских – звезды.

Или взятой сатрапии, с тянущимся,

Будто женское, именем Согдиана.

Ложе каменное застилать за спиною

Осталось, увлажнённое взглядом,

И куда уже ты

Вряд ли телом когда-то вернёшься —

Всё вернее, всё крепче объятья краёв ойкумены.

И трофеи любви, будто древние

Изображенья со стен или ваз,

Вечно стройные пальмы,

Изгибистые лианы,

Чьи прелести – чудо тропические

Цветки и плоды —

Затаённые, стонущие джунгли тела и духа;

Поглощает их ночь – улиткой безмерной.

Весь ли ты в этом ощупью-зреньем?

Только недостижимы пределы,

Ускользают края, как ночной горизонт,

И просветы сквозят.