Подарок морского черта

На столе перед ним стоял полупустой стакан, на дне которого темнела полоска то ли виски, то ли коньяка. Ветер теребил его черные, давно ждущие стрижки волосы.

– Мигель, – тихо произнесла Марина, не решаясь подойти близко.

Он услышал и повернул к ней лицо. Несмотря на выпитый алкоголь, оно казалось серым от разлившейся под слоем загара бледности. От темных кругов – следов бессонной ночи – глаза казались огромными и пустыми. Темный огонь, что всегда светился в их глубине, погас.

– Мигель, мне нужно с тобой поговорить, – пробормотала Марина, неуверенными шагами приближаясь к столу.

– Что вы хотите, сеньора? – в голосе был такой холод, что она невольно поежилась. – Мне не о чем с вами говорить.

– Мигель, прости меня пожалуйста, я не хотела тебя обидеть, – заговорила она сбивчиво, стараясь успеть вложить в слова все, что кипело в душе.

– Мне не о чем с вами говорить, – повторил он веско, роняя слова, как капли расплавленного свинца.

Она открыла рот, но осеклась, проглотив готовую сорваться с языка фразу, словно споткнувшись о мертвый, безразличный взгляд. И, опустив безвольно руки, повернулась и медленно побрела обратно, в сторону пирса и пришвартованных яхт. Больше не было ее Мигеля, улыбчивого, безбожно красивого шалопая, с веселыми, бесстыжими глазами и дерзкими руками, плавно и невыносимо сексуально покачивающего бедрами под зажигательный ритм сальсы.

Синдром отмены, как и предупреждала Люсинда, накрыл ее с головой, десятикратно усиленный чувством вины и непоправимой ошибки. «Морская звезда» торопливо уходила от причала маленького курортного городка, оставляя за собой пенистый след в изумрудных волнах. А душа Марины корчилась в болезненных судорогах запоздалого раскаяния, переживая разлуку с Мигелем, как мучительную наркотическую ломку.

Она почти ничего не ела, целыми днями не выходила из каюты, не сходила на берег, когда в очередном порту останавливались, чтобы пополнить запасы топлива, воды и пищи. Лишь ночью она замирала на верхней палубе, обессиленно уронив голову на сложенные на перилах руки, потому что находиться в постели, еще помнящей тепло его тела, было совсем невозможно. В мозгу ее бессонными ночами прокручивался бесконечный оправдательный монолог.