Каталонские повести. Новая проза

После, добавлю, мне всякий раз даже стыдно делалось от собственной вынужденной жестокости, стыдно и жаль их, повергнутых в унизительный шок (где это видано: не они отказались, а от них!), но видит Бог – они сами того хотели.

Впрочем, это моя пролетарская суть играет, или ворчливость, сегодня мне свойственная – до того, что даже поклеп на себя возвести готов. Потому что свобода, равенство – это, безусловно, замечательно, но, если уж мы пошли французским путем, остается и еще кит, без которого нашему турбизнесу не устоять.

И имя киту этому, разумеется – братство.

Клиенты нам в рабочий срок – именно братья, и любим мы их истинно братской любовью: всяких и любых, с комплексами их, тараканами и заблуждениями. А знаете, какая она – братская наша любовь? Это когда за день работы ты, экскурсовод, теряешь два кило живого веса, а то и поболе, потому что каждую минуту этого дня выкладываешься на все сто – а то и на двести. А потом, добравшись до дома, падаешь в койку и умираешь, чтобы завтра, поутру в муках родившись родившись и отпахав – умереть снова.

И так – изо дня в день. И делаешь это не за страх, а за совесть, потому что к работе своей привык относиться серьезно, и к людям, для которых работаешь – тоже. Так что клиентов мы любим – и выше я исключительно о самых уж пропащих, почти невозможных нуворишах распалялся.

Со старыми, кстати, богачами все иначе, и я сходу в свое время оценил их скромность и простоту, какие приходят лишь с осознанием полной монументальности своего положения в жизни.

Понятно, саратовские учителя мне еще ближе – но их в нашей практике и меньше гораздо.

Но стоп, стоп, стоп – о чем это я? Колокол отстучал уже раз и другой, а я ещё и не начал – думать о том, о чем следует. Так мысль моя и скачет всегда – непредсказуемой гну, и приарканить её, и заставить бежать по прямой – почти невозможно. А все же попробую…

В лохматой провинции, на буржуйском холме, где я снял дом, не было ни нуворишей, ни саратовских учителей: сплошь старые богачи, потомственные буржуи – то есть, люди, по определению правильные.

Собственно, среди живущих здесь я был единственным разночинцем, и снятый мною дом, скажу так – соответствовал.

С больной желчью потеков и трещинами-морщинами на штукатурке, неумело замаскированными редким клочковатым плющом – дом донельзя походил на обвально лысеющего пенсионера, не желающего упорно расстаться с ролью героя-любовника.