Побег от посредственности

– Фуф, это сложно, – сказал Ричард и неожиданно спросил: – Саломея смогла простить Ирода?

– О, мальчик перешел из обороны в наступление. – Виктория сначала засмеялась и минутку сомневалась, как будто что-то обдумывала. – Та история еще не закончилась, Ирод по-прежнему глубоко в болоте, а Саломея преодолевает свою жажду мести.

– То есть еще не готова простить, – добавил Ричард менторским тоном.

– Легко советовать другим, – насмешливо ответила Виктория.

– Так что им нужно, чтобы история закончилась?

– Саломея и Ирод должны разрешить свои отношения, – таинственно ответила Виктория.

Алое утреннее солнце поднялось над горизонтом и запылало. Обессиленные, они наконец-то добрались до машины и устало сели в нее, Виктория завела мотор, вдавила педаль, и машина медленно тронулась.

Ричард и женская душа

У тебя будет все, что ты пожелаешь, несчастная! (Платон)

Спустя чуть менее часа Виктория въехала на шоссе в Тель-Авив. Ричард из последних сил боролся со сном, вдруг веки тяжело закрылись, и их не получалось разлепить, голова бессильно опрокинулась назад, и тело провалилось в глубокий сон.

Была ночь. Он лежал на траве в городском парке у маленького озерца. Около него сидела хрупкая девушка в светло-сером платье, играла на гитаре и низким голосом пела:

«Если бы я выложила на стол все свои вещи,

кто бы любовался этой пустотой?

Если бы я исчезла c паркета вечности,

кто бы заметил, что пропала лишь тень?

Если бы я нашлась, как потерянная подкова,

кто бы меня поднял просто так, на счастье?

Если бы я споткнулась о землю или камень,

кто бы помог мне, кто бы меня поднял?

Поднялось бы сердце, которое не танцует под свист,

но чувствует свою подкову в моей приветливой пустоте.

Тогда бы я почувствовала твердую землю под пятками

и любовь, пульсирующую в моем дуэте».[5 - Мирослав Беран – стихотворение «Дробление» (1976).]

Ведь это его стихотворение! Ему было шестнадцать, фантазия, полная романтики, любовных поцелуев и нежных прикосновений, не давала ему спать, сердце бешено колотилось, он зажег маленькую лампочку, вытащил из стола дневник Moleskine – он не припомнил, однако, чтобы дневник туда кто-то клал, – нашел острый карандаш и начал писать.