Повести огненных лет

– Сима! – весело окликнул Никита, – покажись-ка.

И она очнулась, на ходу прихватила пилотку, точным, крепко заученным движением (словно и не было тридцати лет после войны) надела ее чуть набок и на два пальца над бровями. Отдернув шторку, вышла к Никите.

– Симка! – вытаращил Никита глаза. – Сгинь, Симка!

Она смутилась и, невольно подтягиваясь, прошла по кухне.

– Вот это фокус! – пристально и удивленно разглядывал Серафиму Никита. – Да неужто и я бы так помолодел в форме-то? Ну и ну. Тебя, Сима, впору под венец вести… А ну, повернись-ка еще разок.

Н-да… А ремень-то есть?

– Есть.

– Надень.

Серафима перетянулась ремнем и, тоже привычно, расправила под ним гимнастерку, согнала морщины.

– Вот ведь как помолодела, – загрустил вдруг Никита. – Тебе форма идет.

– Увидел, – усмехнулась Серафима.

– Так пойдешь?

– Хотела, да не знаю…

– А чего тут знать. Иди так.

– Нет, Никита, гимнастерку я сниму, кофту надену.

– А ордена?

– Перецеплю. Долго ли.

Она ушла в горенку и еще раз глянула в зеркало и только теперь приметила, что у нее были старые глаза.

Форма омолодила только ее фигуру, глаза же ничем нельзя было омолодить, потому что все, что они увидели за пятьдесят с лишним лет, – осталось в них. А видели они много страшного, чего человек видеть не должен. И особенно если этот человек – женщина.

Серафима, сразу уставшая и тихая, сняла гимнастерку, подержала ее в руках и принялась отвинчивать ордена и медали. Когда она сделала эту работу и награды, холодно звякая, с трудом уместились в ее руке, гимнастерка как-то разом осиротела, стала до неузнаваемости серой и обыденной.

И Серафима долго, с удивлением смотрела на нее.

– Куда, куда прешься-то, идол? – зашикали, завозмущались старухи на Кольку Кадочкина, который, нарушив порядок, показался в дверях с обитой красным сатином крышкой гроба.

– А чего нести-то? – недовольно нахмурился Колька.

– Венки, как чего, поди не знаешь?

– Господи, помрешь, и схоронить-то ладом не смогут!

– Ничего к ним не пристает, все как от стенки отскакивает.

Хоть бы это уж запомнили.

– А зачем? В городах, слышь, жечь наловчились. Вот им и без разницы.

– Они-то как хотят, а мы христиане, и пусть хоронят нас по-христиански.

– Они схоронят! Еще вперед головушкой выпрут, ума хватит.

Но дальше все пошло по правилам, и старухи примолкли, поджимая сухие губы.

Не переставая с самой ночи, продолжал моросить мелкий, по-осеннему холодный дождь.