Соборище 2. Авангард и андеграунд новой литературы

Если ты придешь, а меня вдруг совсем не станет,

Просто знай, где ты точно сможешь меня найти.

Глава 7. Хула. Галилея

В Галилее прекрасно, мой друг! Мое сердце поет.

А в полях, между гор, журавли суетятся, как дети.

Я встаю очень быстро теперь и почти на рассвете.

И приветствую жизнь. Я так долго не знал про нее.

Я считал – в ней борьба. Пил за флот, за победу и Оскар,

Что давали в награду за видение этой борьбы,

И способность другим показать. Я насытился вдосталь.

Я устал быть героем и очень хочу – просто быть.

Быть собой. Жить – любя. Понимать, что такое свобода.

И не видеть мечтами о ней лишь изъеденных лиц.

Я встаю по утрам, а вокруг меня тысячи птиц.

Это лучше, чем все, что я видел за все мои годы.

Голова как в тумане и синие-синие горы

Облака подпирают, держа их в незримых руках.

И плывут над полями драконы причудливой формы.

И летят сквозь них птицы, как будто на луч маяка.

Я смотрю в это небо и вижу, как мало для счастья

Нужно в принципе тем, кто всего лишь умеет летать.

Что мы можем им дать, этим птицам? Зерна и участия

В их прекрасной свободе, что так далека и проста.

Далека от нелепостей наших невзгод и законов

И проста, как окружность полей, где растет лемонграсс.

Ходят птицы в полях и летят над полями драконы,

Охраняя их рай от чужих и завистливых глаз.

Галилея прекрасна, мой друг. Здесь я вновь убедился

В том, что жизнь есть цветная спираль, а не замкнутый круг.

Я не помню, каким был задуман и кем я родился.

Но я, кажется, знаю, кем стану, когда я умру.

Глава 9. Сахара

Здравствуй, милая. Караван мой почти ушел.

Я спешу за ним, словно это – последний поезд

И идет он в Вечность, оставляя незримый шов

На губах Пустыни. Здесь у жизни иная скорость.

Вроде сделал шаг, а прожил уже сто веков

И стоять бы мог, как в потемках иная глыба

И манить к себе… А душа во мне стала рыбой

И устало глядит на мир из моих зрачков…

И сдается мне – я не помню ни наших нег,

Ни единой муки.

Мой верблюд так бел, как бывает лишь первый снег,

Что порой и вовсе ложится лишь на картине.

Только розу здесь невозможно сорвать с куста.

Но зато любовь позволяет прожить без хлеба.

Если б я рисовал – я одел бы тебя в янтарь,

А затем раздел и любил бы под звездным небом.

Так и вижу, как ты улыбаешься краешком рта.

Да, нас всех учили: где стыдно – укрой от зрения.