Таймер

При моём появлении он тряхнул развёрнутый во всю ширь лист периодики, отогнул угол, высыпал на меня, как из кулька с семечками, что-то презрительно-неприязненное во взгляде и снова тряхнул газету, возвращая угол на место.

То ли от усталости память моя обострилась, то ли она и впрямь озаботилась поиском возможной природы этих неприязненных взглядов, только вдруг передо мной проплыл образ: точно такой же отогнутый угол, короткий взгляд и снова – газетная полоса. А вот другое видение – человек с лицом Антона в компании двух или трёх изрядно выпивших полуголых девиц.

– Кажется, всё-таки трёх девиц,– пробормотал я.

– Что, простите? Не расслышала,– Марина сметала хлебные крошки со стола – ладонью в ладонь.

– Девушек было три,– повторил я. Слова от усталости выскакивали из меня, как брызги шипящего масла подлетают на горячей сковороде.

– Ваш муж,– снова плюнул я информацией, даже не пытаясь сдерживаться: бесплодные часы возни с бумажными обрывками лишили меня соображения, а такта во мне всегда было маловато,– он вам изменяет.

Внутри шевельнулось вялое сопротивление: ты был пьян, у тебя плохая память на лица, тебе могло почудиться. Остановись, не говори лишнего, сведи всё в шутку, отыграй назад, притворись, будто сказал нечто вроде: «чтение людей меняет» и возвышенно похвали страсть соседа к печатному слову.

Марина стояла ко мне спиной у раковины и отмывала руку от собранных крошек. Мне не было видно её лица. Лицо Антона поднялось над газетой, глаза сделались узкими, а оплывшие щёки и оба подбородка задрожали.

– За такое мужики морду бьют,– прошипел Огарёв.

– Ну так набей! – воодушевлённый внезапной догадкой, выпалил я.– Соверши хоть что-то мужицкое, а то уж больно по-бабьи – царапать гвоздём на двери! Опасался, что вспомню тебя? Расскажу о походах налево?

В эту секунду я ничуть не сомневался, кто оставил автограф на моей двери. Как всё просто и скучно оказывается!

Марина резко обернулась, на лице её оказалась любезная улыбка, столь же неуместная сейчас, как соломенная шляпка в буран.

– Вы считаете, молодой человек,– напевно проговорила она,– что можете прийти в дом и походя разрушить чужую семью? Если уж вы стали хранителем чьей-то тайны, имейте же силы держать её при себе! Антоша прав,– она поцеловала мужа в щёку,– мужикам, которые распускают язык, бьют морду.