Таймер

К слову, Таня приврала, может её обувка и была когда-то замечательной, но сейчас определённо терпит не лучшие времена: ремешок всё время расстёгивается и, кажется, растрепался до того, что готов порваться надвое.

– А трусы? – спросила она.

– Что?

– Какие на тебе трусы?

Я опешил, а она хохотнула.

– Сама позже выясню. Ты, кстати, симпатичный. Хоть и дрищ. Давай-ка сумку, я понесу.

– Хоть и дрищ, но сумки таскать могу,– я улыбнулся. Удивительно, но меня не раздражала её фамильярная манера общения, словно мы знакомы тысячу лет.

Татьяна – дочь подруги моей тётушки. С тётей и дядей я живу с детства. Родителей моих не стало, когда мне исполнилось шесть. Разбились на машине. Оба они были пьяны. Тётя Люся души не чаяла в своём брате – моём отце, но её рассказы о гибели моих родителей не грешили против нелицеприятной правды. Сухо и сдержанно она пояснила мне, что произошло, поджала губы, выражая недовольство пьяными водителями – и в данном случае, и в мировой практике. Позволила себе краткосрочную скорбь и навсегда заперла в душе боль утраты, не возводя при этом мемориалов и не устраивая из смерти показухи.

Я благодарен ей за это: родители в моём сознании остались светлыми людьми, совершившими проступок, лишивший их жизни. Наигранный траур ранил бы меня, вероятно, гораздо сильнее скупых поминок. Да и вообще, мне кажется, любой показушный траур – это что-то вроде закадрового смеха, только там людей принуждают выдавливать из себя неестественную реакцию на дурацкую шутку, а тут – невсамделишные слёзы.

Но давайте не будем отвлекаться. Разговоры о моём детстве оставим на потом, а то и вовсе опустим.

Я хочу рассказать другую историю, и началась она с просьбы моей тёти – Людмилы Васильевны Ковалёвой – помочь «чудесной девочке Танечке».

Я после срочной службы в десантных войсках (Взяли! Даром что дрищ!) праздно просиживал за компьютером, играя в разрекламированную сетевую игру, не озадачиваясь поисками работы и спутницы жизни. Инфантильностью и безответственностью, не растраченными даже после изнуряющих армейских нагрузок и парашютных прыжков, я пугал людей, заменивших мне отца и мать.

Вдобавок любил порассуждать о продолжении службы по контракту, заставляя тётю хвататься за капли. Временами я был засранцем, признаю!

Тётушка, наблюдавшая за моей ленью чуть больше года после дембеля, всё чаще смотрела с укором. Дядя, Константин Игоревич, вёл со мной воспитательные беседы, отличавшиеся мягкостью и даже робостью, оттого эффекта не имевшие.