Крохи бытия

Ему не расправить подрезанных крыльев,

хотя и свалить за кордон невтерпеж

от этой «великой», от этой «могучей»,

как грубо сколоченный Ноев барак,

обернутый сетью родимой колючей

по контуру, что замыкает общак

на том семихолмье, что к третьему Риму

причислил себя, не пытая о том,

что первые два, проскользнувшие мимо,

куда попрочней – а туда же, на слом.

Модерн, вроде, вызов, но там ни листочка

живого, хотя бы сиреневый куст

от Врубеля! Контуры, линии, точки —

мол, внутренний мир… Как однако он пуст.

Когда б Сирано с неприклеенным носом

за шпагу и Телль натянул тетиву!..

Сентябрь на закате, тяжелые росы

накрыли сухую по лету траву,

чтоб, отзимовавши, очухалась к маю,

пустив хоть бы поросль от старых корней.

Надежды серьезной и я не питаю —

чем старше, запросы скромней и скромней.

Но как впереди ни туманно, ни пусто,

в прагматике арта глубокий застой —

романтика светом пронзает искусство

совместно с любовью, своею сестрой.

В Михайловском пусть ей обыденным фактом

питаться – страстинкой двух тел молодых,

но лишь колокольчик прощальный по тракту —

вослед напоенный поэзией стих.

А без божества, как и без вдохновенья —

смещенье заведанных координат:

от голого разума вкупе с уменьем

скандалит безжизненный, черный квадрат.

Служение

Зачем же плачет даль в тумане,

И горько пахнет перегной?

    Б. Пастернак

Опять березы и осины

толпятся в черном у крыльца —

очередные годовщины,

и речи, речи без конца.

В «служении литературе»

какой-то выспренний запал —

а просто следовал натуре

и, как сказалось, так сказал

под интонации Шопена,

разбросанные второпях.

Весна стояла по колена

в еще не высохших слезах.

Как будто август обернулся

на май в исходе, к той поре,

когда, казалось, мир проснулся —

сирень вскипала во дворе,

хор смолк уже, но птичье пенье

гремело сквозь иконостас.

Мы подчиняемся служенью,

когда оно превыше нас.

Нам выпало кружиться возле

случайных прихотей эпох

с попыткой внять – что будет после.

Судить не нам, помилуй бог.