Сосново

…в ту ночь он все приёмчики свои напрочь похерил… и трахал, и трахал её нескончаемо сверху вниз простым армейским навалом… как сам, бывало, в насмешку называл эту простонародную позицию… не находя ни облегчения, ни покоя… словно всю тоску свою безнадёжную выплеснуть мечтая… винтом из нутра закрутясь… яростью изойдясь… до тика в башке и сипа в ушах… бре?дя наступающим полнолунием.

…в свои двадцать три года Лёха был матёрым ёбарем с десятилетним уплотнённым стажем… в голодные времена и на гастролях он не гнушался ни вокзальными шлюхами, ни пэтэушной плотвой, ни выцветшими знаменитостями… и уже достиг понимания таких оттенков, до которых не всякий мужик добирается к концу своей жизни.

…но с Олей всё было не так, как раньше… словно не просто первого встречного захотела эта баба, а именно его, Лёху… с непосредственной радостной переимчивостью повторяя каждое его движение… вперёд забегая… отыскивая наитием… казалось, издавна зная, что придёт именно он и будет именно так.

…всё получалось у неё как бы само, без мастерства… лепетно… изнутри… из ничего творя… и столбенело внутри у Лёхи, когда временами казалось, что она гораздо ушлее, матёрее и взрослее его… и знает многое про него и про глубинные запределы, что ему знать не дано… в секунду пролётную охальником сам себе казался… мураш по спине шёл, святотатством пугая… будто перелез какой-то запретный забор… а там всякие чудеса, которые ему знать нельзя, чтоб от лиха уберечься… но даже на этом… таком новом и детском чувстве нельзя было ни остановиться, ни страх до конца пережить… на этот раз не владел собой Лёха как никогда прежде.

…в такую ночь лежишь, очнувшись тишайше… и слушаешь, как собаки натужно гавкают вдали впотьмах на обкомовской даче… электричка первая в город пошла… а это значит – 5:30 утра или что-то около того… холодом дует из-под двери… и тишь стоит везде в ночных снегах нескончаемая… такая тишь, что кажется – нет тебя вовсе… один дух твой незримо синюшным сигаретным дымом во тьме парит… и расходится в воздухе, не тревожа окрестную фурнитуру.