Русский излом

 – Откуда в тебе это? Ведь я тебя люблю. И знаю, гадости, о которых ты говоришь, ты никогда бы не сделала. Думать и делать, не одно и тоже.

Он помолчал.

– Родители знают?

– Да. Я утром им рассказала…

Борис кивнул. Первым его порывом было уйти. Но завтрашний день со всей его чехардой, которую все равно кому—то придется растаскивать, толкался в воображении. Машины, гости, наряды, видео, продукты, вино. Столько сил положено! Борис мстительно хватался за обидные ответы на несправедливые упреки. И тут увидел себя глазами Ксении.

Он признался себе: она права. Он ненавидел Красновского и как любой мужчина отвоевывал любимую женщину у соперника. Но теперь считаться не с кем. Решается их с Ксюшей жизнь:

– То, как ты поступаешь, еще большее зло, чем – то, в котором ты меня винишь! – проговорил Хмельницкий. – Возможно, меня не за что любить и уважать. Но разве я совершил низость и бросил в беде любимого человека? Ты покаялась перед ним, передо мной, признала сделанное тобой зло. И все? А мне, твоим родителям, моей маме, моим друзьям остается расхлебывать все это.

Не слишком ли просто? Твой… парень лежит там, в гробу, – Борис ткнул пальцем на стену. – И те, кто придут завтра, поймут, что играть свадьбу под носом у его родителей кощунство. А те, кто не поймут, черт с ними! Но никто не поймет, за что ты обо всех вытерла ноги, спекулируя памятью Сергея.

– Что ты предлагаешь?

– Не знаю.

Борис тяжело вздохнул.

– Скажи, ты меня хоть немного любишь? – Он боялся смотреть в ее глаза. – Ведь было у нас что—то хорошее!

Ксения потупилась.

– Да, люблю! – выдохнула она. – Но иначе поступить не могу. Это его ребенок.

Хмельницкий медленно раскатал рукава рубашки и поднялся.

– Давай сегодня ничего решать не будем, – проговорил он. – У нас еще есть время.

На кухне Каретников капал жене и себе корвалол.

Хмельницкий в прихожей надел туфли.

– Боря, погоди—ка! – негромко позвал Александр Николаевич. Он встал в кухонном проеме боком к Борису и виновато смотрел ему в ноги.

 – Ты прости нас. Мы завтра, как—нибудь уладим. В загсе и вообще. Так что не беспокойся.

Вера Андреевна, заплаканная, не вставая с табуретки, выглянула из—за мужа. Она согласно закивала и высморкалась в салфетку.

– Что же вы со мной так—то, Сан Николаевич? Как с посторонним.

Тот пожал плечами.

– А ты прости нас! Прости! Прости меня. Не угодить всем боялся. Дочке не угодить. Тебе. Ты думал, мне бы ее поскорее и выгодней замуж выдать? Она еще жизнью не тертая.