Комната, которой нет

Кого за это винить?

Сомневаться не приходится, оба они виноваты. И все-таки Федор понимал, что его груз вины гораздо больший – даже учитывая, чем Людмила занимается ночами, когда она почти теряет свой нормальный облик. Ее связь с прошлым приобретает материальные очертания, и в ближайшее время это может вызвать катастрофу, должно вызвать.

Сейчас, возможно, это их последний шанс почувствовать друг друга как раньше, насладиться близостью, вспомнить.

Воскреснуть.

Точное слово.

Людмила поглядела на него из-за плеча.

И опять будто видела его насквозь.

– Ты потерпишь? Сначала поужинаем. Хочешь растянуть удовольствие, да?

– Да.

– Слушаю и повинуюсь, господин.

Они ужинали, глядя друг на друга, и Федор чувствовал, как его бедра подрагивают от нетерпения. Кровь летела по жилам, словно он молод и его здоровью ничего не угрожает, а курево и выпивка еще не перешли в разряд губительных привычек. Под халатом жены он различал грудь, не такую совершенную, как раньше, однако эта новая форма казалась ему не менее привлекательной.

Это была плоть. Именно плоти ему сейчас и хотелось. Федор не мог думать ни о чем другом, кроме секса. Он ел медленно, подчиняясь невысказанному пожеланию Людмилы, но все в нем клокотало. На его взгляд, вкуса у пищи почти не было.

Они ни о чем не говорили, не испытывая в этом необходимости. Просто угадывали мысли и чувства друг друга. Между ними установилась тесная эмоциональная связь, и Федору казалось, что он совершает путешествие во времени. Много лет назад они сидели вот так же за столом, ели и молча вели беседу, осознавая себя единым целым, прочно спаянными половинками.

Ты хочешь? Я хочу! Имей терпение – и получишь награду. Я буду.

Такова была их прошлая жизнь, пронизанная стремление наслаждаться сексом, ловить каждый момент близости и ценить его. Любовь в их интерпретации. Может, не целиком, но сейчас она вернулась к ним, сломав искусственные границы, возводимые годами и возрастающим непониманием. И страхом от сделанного когда-то. Федор понимал, что корни их беды гораздо глубже, но имел ли он возможность докопаться до правды? Была ли у него смелость во всем признать самому себе? Эти горькие мысли вторгались в его сознание, пробуя вытеснить такие яркие и осязаемые сексуальные образы, и Федор вел борьбу с самим собой, будто измотанный боксер, входящий в последний отчаянный клинч с противником.

Он гнал тьму из своего сердца, желая чувствовать только запах плоти. На его глазах Людмила преображалась.