Последняя мечта чекиста Михельсона

– Ну а может вы чего знаете? – угрожающе спросил Борисов у старшей Крымовой.

– К счастью, ничем не могу вам помочь.

– Ясно, – махнул рукой оперуполномоченный, – тогда будем обыскивать. Ковалёв! Давай в аптеку, звони, вызывай группу. Скажи, я приказал, ордера на арест прислали чтоб.

Усатый кивнул и вышел из квартиры. Борисов со следователем прошли в гостиную. Михельсон остановился у картины с унылым скрипачом в сюртуке времён декабристов. Прочитал надпись: «Непонятый талант», хмыкнул и подошёл к пианино.

– М-м… скажи-ка милейшая, – заговорил с ней Карп Борисыч, вертя в руках китайскую вазу, – а ты чайку нам не того?

Та растерялась и сейчас же вышла.

– А что? – он посмотрел на Михельсона, – эксплуатируемые слуги должны и советской власти чаю наливать.

Вдруг загрохотали сапоги и к ним ворвался ошалевший Ковалёв.

– Там это… братцы… – он вращал глазами как безумный, пытался отдышаться, – шофёра кончили.

– Как кончили? – прохрипел Борисов, хватаясь за кобуру.

– Горло перерезали, – выдохнул солдат и уставился на Михельсона.

– О ч-чёрт…

– Яков, останься и осмотри квартиру! Ковалёв, за мной!

Чекисты бросились вниз, а Яков подошёл к замершим в коридоре женщинам. Горничная удивлённая вышла из кухни:

– А я самовар поставила.

Следователь ЧК, держа револьвер у груди, медленно двинулся по комнатам. Женщины злили, но казались неопасными. Старуха не выдавала эмоций, а жена Крымова испугалась не меньше их.

– Сколько комнат? Кто ещё в квартире?

Молодая последовала за ним и быстро заговорила:

– Это ужасно, господин чекист, мы ничего-ничего не знаем, здесь только мама и Любаша. Это ужасно всё…

– Комнат сколько?

– Шесть и гостиная с кухней.

В квартире было пусто. Вернулся Ковалёв.

– Там это… Вас зовут, Яков Семёныч. А я с этими, – он карабином указал на женщин, – пока останусь.

Некто, а Борисов считал, что сам Крымов, напоролся возле подъезда на их «рено» и перерезал водителю горло, когда тот ел хлеб прямо за рулём.

Частое ощущение нереальности событий за время работы в ЧК не только не стало привычным, но и сильно раздражало Михельсона последние дни.