Чрезвычайный и полномочный

– Будь она мужиком, то стала бы величайшим воином в истории, – сказал Бородульф мечтательно. – Хотя, может, и так станет, как баба. Я тоже по ней сох, пытался ухаживать.

– И? – Талиесин держался за кружку пива, только она не давала ему стечь под стол.

– Офигильда заехала мне промеж глаз молодым дубком, который вырвала из земли. Целый месяц я потом сыпал искрами из глаз, – произнес хрюрл. – Так я понял, что я ей не пара… Ну, выпьем за встречу!

Тост этот провозглашался уже раз двести.

Понюхав пиво, Талиесин вспомнил, о чем собирался спросить:

– Ты сказал, что там мухоморы?

– Где? А! В пиве? Да.

Талиесин сидел, словно прибитый гвоздями к скамейке.

Офигильда тем временем расшвыряла дружинников, пытавшихся навалиться на нее всем скопом. В стене прибавилось дыр.

«Жаль, Черныш не видит. Ему бы целый том «Очерков» этому посвятить!»

Пнилл Бычье Сердце, Ворчлюн Ухайдак из клана Топорище и другие родственники и знакомые королевы с умилением поглядывали на Офигильду.

– А для чего мухоморы? Я всегда думал, они ядовитые, – сказал виконт, тряся кружкой.

Бородульф посмотрел на него удивленно:

– Ну, это кому как…

– А тиндарийцам?

– Ну, если помрешь, Пнилл тебя похоронит с почестями. Он это любит. В смысле, хоронить.

– Гррххх… – Талиесин закрыл рот двумя руками и вытаращил глаза. – Бмрххх…

– Ты чего, посол? – Варвар участливо склонился над ним.

– Где можно… брх… поблевать? Только быстро!.. – Голос, вырывавшийся из желудка Талиесина, был так пропитан страданием, что Бородульф содрогнулся.

Громадина вскочила, подхватила одной рукой нового друга, словно он был не тяжелее котенка, и бросилась наутек.

Дружинники свистели у него над головой, но вождю Прибеев удалось избежать столкновения. Он выскочил во двор, размокший от дождя, и швырнул посла на землю. Тут же понял, что перестарался, и поднял его, убеждаясь, что бедолага не склеил ласты.

А бедолага извергал из себя выпитое и съеденное. Смачным благоухающим фонтаном оно оросило серую грязь, добавив в нее праздничный оттенок.

– Мамочка… – прохрюкал Талиесин на грани обморока.

– Ничего, брат, все образуется, – пробормотал державший его за шкирку Бородульф. – Слабоват ты, ничего не скажешь…

Охранники, приставленные ко дворцу, сидели под навесом в десяти шагах от памятной сцены и меланхолично закусывали свежим салом.