Мозаика

Являясь членом Движения Бессмертия, я получал новости о последних достижениях в области медицины и технологий и был удивлен, насколько оптимистичны их прогнозы. Раньше даже не представлял, что человечество настолько близко к вечности.

– Что такое жизнь и смерть? – спросил нас, студентов, оканчивающих первый курс, Профессор.

– Бесконечное сопротивление. Незыблемые понятия, – начал издалека Хастар. – То, что всегда с нами. Они постоянно борются друг с другом. Главные антонимы философии.

– Идеалы онтологии, абсолюты, универсалии, – продолжил Федот.

– Детальнее, пожалуйста, – попросил Профессор. – Но можно в таком же духе.

– Что из негативного: исчезает живость в движениях, появляется обвисшая кожа, – сказала Элеонора. – Из позитивного: смерть открывает нам глаза. Благодаря возможности умереть в любой момент, мы приобретаем вкус жизни.

Я не хотел ей противоречить, так как был в нее влюблен – может не целиком и полностью, но все же.

– Что, если смерть можно отменить… – смягчил я свой ответ, переведя его на вопрос, – что, если мы сможем жить вечно?

– Ты считаешь, что Движение Бессмертия делает правильные вещи, занимаясь поиском бессмертия? – спросил меня Профессор.

– Да, – незамедлительно ответил я. – А что вы можете про них рассказать интересного?

Мне казалось, что в свои годы он знает больше моего.

– То, что им есть над чем работать. Например, они предлагают бессмертие для тела, а не для души. Если вы понимаете, о чем я.

– О том, что люди не будут знать, чем себя занять?

Разговор по сути уже шёл лишь между мной и Профессором. Причем он, как я понял, не сильно хотел жить вечно. Или он хотел понять, насколько я готов быть бессмертным. Но зачем?

– Мне кажется, что только глупцы с максимально закрытыми глазами и сильнейшие философы смогут жить вечно в ладах со своим «Я», которое наверняка будет подвержено сложному расщеплению.

– Но ведь речь не совсем о вечном, если так подумать, – заметил я.

– Посмотрите вокруг, – показал рукой в окно Профессор, – люди не знают, чем себя занять даже на тридцать тысяч дней. Что они, по-вашему, будут делать тридцать миллионов дней?

– Жить, Профессор, – улыбнулся я. – Люди будут жить. Не задумываясь о конце.

– И зачем? Есть и другая проблема – изменение обстановки.