Анатомия подсознания

Ноздри щекочет запах травы,

Пахнут снега весною.

Все наши боги давно мертвы.

Впрочем, как мы с тобою.

Февральский страж

Ещё февраль не перечёркнут

И не заточен карандаш.

Перебираю жизни чётки

И жду тебя, февральский страж.

Мне выпадают неслучайно

Трефовый туз и дама пик.

Твоё полночное молчанье

По децибелам, словно крик.

И я кричу, но ртом закрытым,

Тебя пытаясь отыскать.

Так жеребенок бьёт копытом

Нетерпеливо, видя мать.

И припадая к ней, голодный,

С последней каплей молока,

От пут невидимых свободный,

Легко взлетает в облака.

И там, вверху, где бархат ночи

Звезды упавшей режет сталь,

Мой год становится короче.

И начинается февраль.

Хрупкая прозрачность ноября

Мне хрупкая прозрачность ноября

Напоминает бабушкину вазу,

Чьи трещинки, невидимые глазу,

Как паутинки в капле янтаря.

Стекло её легко меняет цвет —

Желтеет, словно листья старых клёнов,

Мерцает то лиловым, то зелёным,

Как только что подаренный букет.

Так и ноябрь – не осень, не зима,

Таинственный сосуд почти наполнен,

И только ваза старая напомнит,

Что жизнь – как год – к концу идёт сама.

Поэтам

Душевный строй поэта располагает к катастрофе. 

О. Мандельштам

Вам кажутся поэты чудаками,

Безумцами, что словом режут ночь

И звёзды выковыривают прочь

Из решета небесного над нами,

Чтобы бросать их в моря глубину —

Пусть светят там русалкам и дельфинам,

Чьи запятыми выгнутые спины,

Как рукопись, царапают волну.

Вам кажутся лентяями поэты —

Сиди, пиши, бумажками шурша.

Не видно глазу, как болит душа,

Разорвана, растоптана, раздета,

До тонких синих вен обнажена.

И что из раны лунный свет струится,

Чтоб вылететь не словом – робкой птицей,

И, как звезда, достичь морского дна.

А рифмы настроенью не подвластны,

И жизни смысл в чередованьи строф,

В предчувствии извечном катастроф.

И в сочетаньи безударных гласных

Мне видится какой-то высший знак.

И тянется рука к клавиатуре,

Чтоб вы мои стихи перелистнули

И вновь сказали: «Ну какой чудак!»

Ненаписанные стихи

Не пишется. Бумагу рвёт перо

Чернила сохнут, не успев коснуться

листа, оставить след. Разбилось блюдце

любимое, что треснуло давно.

Не дышится. Нет воздуха. Вокруг

расплавленное, выжженное лето,

и сердце тонкой ниточкой продето

в иглу судьбы, что выпала из рук.

Не верится.