Помехи (сборник прозы)

Первое же, что он сделал – это встретился со Степаном Осиповичем Макаровым, адмиралом и знаменитым полярником, к которому не раз набивался в попутчики в его арктических странствиях, и доподлинно считал своим учителем, сейчас являвшимся главкомом Тихоокеанской эскадры, ушедшей сюда из Владивостока. Офицеров познакомил Кронштадт, а теперь они стояли здесь, возле его рабочего стола, за десяток тысяч вёрст от Финского залива.

– Александр Васильевич, ну поймите же вы, голубчик. Это никак невозможно.

– Степан Осипович, и вы меня поймите, пожалуйста, тоже.

Адмирал, поглаживая седую длинную бороду, всматривался в ровные ряды миноносцев и крейсеров, настороженно спавших в незамерзающей гавани.

– Знаете, Александр Васильевич, давайте пойдём на компромисс. Я с уверенностью могу сказать, что на крейсере "Аскольд", полагаю, хорошо вам известном, – лейтенант кивнул в ответ, – вакантно место вахтенного начальника.

– Честь имею.

Компромисс действительно оказался компромиссом, и уже через неделю простаивание крейсера начало вызывать трепет негодования в душе Колчака. Однако, как это часто бывает, всё изменил несчастный случай. Тридцать первого марта головной броненосец "Петропавловск" не вернулся из рейда по спасению русских миноносцев, подорвавшись на японской глубоководной мине и унеся с собой на дно шесть с половиной сотен матросов и офицеров, включая самого Степана Осиповича и известного художника-баталиста Василия Верещагина, когда-то прославившегося полотном "Апофеоз войны".

В середине апреля Колчак, пользуясь междуцарствием на флоте, добился его перевода на минный заградитель "Амур". Через четыре дня последовало переназначение командиром на эсминец "Сердитый", невероятно его огорчившее. К этому моменту Порт-Артур оказался полностью заблокирован с моря как превосходящим по численности японским флотом, построенным на лучших британских верфях, так и плотными рядами минных банок, траление которых и оставалось единственным нескучным занятием для молодого офицера.

Александр Васильевич часто сидел в своей каюте, монотонно выстукивая из папирос табачную крошку, долго вглядываясь в горящую спичку, которую при раскуривании он имел обыкновение держать строго вертикально.