Стены

Господи, как же я скучаю по тем временам, по беззаботной и бесшабашной студенческой юности, по нашим разговорам до четырех утра в нашей комнатушке, в общежитии. Я говорю именно об Алисе, не о юности в целом, с вечеринками, с парнями и прочими прилагающимися факторами, я говорю именно о тех двух восемнадцатилетних девчушках, что делились среди ночи своими переживаниями, и думали, что их проблемы настолько глобальны и болезненны, думали, что они так превосходно разбираются в жизни! Вот этого мне действительно не хватает.

Представьте, все пять курсов мы прожили с ней в одной и той же комнатке, за три дня до того, как нужно было ее покинуть, мы начали обливаться слезами. Вот просто, делаем что-то, собираемся потихоньку, а потом обнимемся и рыдаем. И говорим друг другу, что это не конец, что это – новое начало… а обе понимаем, что вот именно так, в жизни уже не будет. Будет по-другому, тоже хорошо, но не так. Кто там говорит, что женской дружбы не существует? Смешно.

Возможно, это ошибка, что об Алисе рассказываю именно я.

Потому что, в любом случае, я не смогу быть до конца объективной по одной простой причине: я ее очень люблю. С одной стороны, хочется, чтобы из моего рассказа вы узнали настоящую Алису, с другой – я подсознательно буду ее выгораживать. Многие, кто с ней знаком, делают акцент на том, что Алиса – человек настроения, на ее депрессивных погружениях в саму себя, или же на ее экспрессивности, порой доходящей до безосновательной агрессии. Все, с ходу, пытаются поставить эти качества ей в вину. Мол, она не умеет управлять собой, полностью подчинена эмоциям и безапелляционно им поддается. Но это не так! Я вообще сомневаюсь, что она умеет по-настоящему злиться! Она отходит через три минуты после своих вспышек. Понимаете, это просто вспышки. Вот, есть люди, которые могут днями и неделями носить в себе обиды, огорчения и прочий негатив, чтобы потом побольнее уколоть уже сформировавшимся и охладевшим упреком. Алиса выдает все сразу, и это не означает, что она не умеет держать себя в руках. Она не хочет этого делать. Такое ощущение, что для нее – это игра, но никто не хочет ее поддержать в этой игре. Словно, не понимая, что людям претит такое поведение, она пытается довести эту модель до совершенства. Маты, крики, наигранные истерики, иногда битье посуды – она вкладывает в это свою актерскую составляющую, словно играет в сцене спектакля или фильма. Но вот звучит команда «стоп, снято», и она, довольная своей работой, выдыхает и успокаивается.