Судный год

Она принимает игру, которую я предлагаю, и хохочет. Грудной, идущий от самого сердца смех настолько заразителен, что не выдерживаю и тоже смеюсь. И два наших смеха, весело и легко подталкивая друг друга, носятся там, где только что кружились ее пируэты.

– Значит, ты думаешь, что хватит? Ну что ж, проверим… – Вкрадчиво поглаживает она пол голой ступней.

Я перестаю слышать. Просто опускаю веки и чувствую, как входят ее слова. Входят не в уши, даже не в мозг, а куда-то в низ живота. Гремучая смесь любви и вожделения снова до краев наполняет меня.

Скользящее движение пальцев вниз по моим джинсам. Она распускает волосы и весело размазывает ладонью по лицу сияющий смех. Махая пустыми рукавами застегнутой на шее пелерины-рубашки, летит в спальню. Легкие, опасные движения бабочки-пчелы, возвращающейся в свое гнездо. Я с трудом, с томительным натягом поднимаю облепленную мурашками колоду одеревеневшей ноги. И неожиданно чувствую, что в душе что-то хрустнуло, сломалось. Знакомая горячая волна несет, несет, как беспомощную щепку, вслед за Лиз в спальню.

Это была моя единственная ночь – бесконечная ночь, длиною в целые сутки – в пропитанной запахом старых денег квартире Ричарда Лоуэлла, помощника государственного обвинителя. В его семейной квадратной постели, застеленной ярко-синей – под цвет ее глаз? – простыней. Посреди спальни с пушистым ковром на полу и морем колышущихся, благоухающих мандаринами цветов на обоях. С уткнувшейся в стену фотографией взрослого сына. Постель и цветы заботливо укачивали нас.

На кухне Лоуэллов, уставленной странными декоративными растениями. На обитом скользкой прохладной кожей диване в гостиной с выходящим на три стороны эркером.

Враждебные вещи мерцали вокруг настороженной темнотой, не обращая никакого внимания на мои немые вопросы об их хозяине. На стенах под мощными балками из мореного дуба было слишком много тусклых картин в массивных золоченых рамах. Они вспыхивали тяжелым маслом, оживали, как только вступал беззвучный хор хрустальных огоньков в раскинувшейся над столом паучьей люстре.

Издавали низкие, слипшиеся, словно гудение трансформатора, звуки, продолжавшие преследовать и после того, как я отворачивался. И раскрытый рояль помощника прокурора злобно щерил свою прямоугольную пасть, набитую черно-белыми подрагивавшими клавишами из слоновой кости. Единственное, чего я, Ответчик, не увидел в квартире, так это книг… ни одной…

На минуту представил ее и на другом конце стола смутную фигуру Ричарда.