Песни Свободы

При этом он орал на всю улицу: «Братья, за мной! Да здравствует анархия, да здравствует динамит!» Понадобилось несколько дней, чтобы взять с него первые показания. Он ни о чем не сожалел, разве что о том, что успел сделать так мало.

В Париже некому было судить его. Потому что и судьи, и присяжные боялись. Ресторан, в котором его скрутили, к этому моменту уже был взорван его последователями. Максимум, что Франсуа грозило, – это пожизненное заключение и ссылка в Новую Каледонию. И никто не сомневался, что поздно или рано он будет освобожден в результате революции или вытащен оттуда сподвижниками.

III.

Жизнь распорядилась иначе. Наступала эра криминалистики, и Франсуа смогли припомнить его былые преступные деяния. Уже приговоренного к вечной каторге Франсуа перевезли сюда, в Сент-Этьен. Для суда по обвинению в грабежах и убийствах. Власть всегда использует закон так, как ей заблагорассудится. И вот теперь Франсуа здесь, перед своим последним собеседником аббатом Кларе. Единственным человеком, которому позволено с ним общаться.

Потому что слова его кажутся государственной карательной машине – опаснее динамита.

– Неужели Вы так и взойдете на эшафот без всякого покаяния?

– А что, если бы я раскаялся, меня простили бы? Я попросил бы прощения у бога, если бы он за это позволил мне продолжить мою борьбу. Но это бессмысленно. Я не верю в бога нет, и ни к чему мне все ваши покаяния. Мои друзья, мои соратники покинули меня. Но они еще дадут о себе знать. Мир еще увидит настоящую революцию.

– И Вам ни капельки не страшно предстать перед Всевышним?

– Мы, господин аббат, живем лишь раз и здесь, на земле, ибо нет никакой иной жизни за гробом. И если настоящая и единственная наша жизнь здесь, то, следовательно, необходимо стремиться всеми силами получить от нее наибольшее наслаждение. Для этого требуются деньги. А если денег нет, то надобно заняться вопросом их приобретения. Вот и все!

Когда борьба за выживание теряет всякий смысл, к кому-то приходит слабость и апатия. К кому-то цинизм и упорство.

Этого не было написано в деле, но священник знал: Франсуа не воровал деньги на безбедное существование. Он тратил из добытого только на самое необходимое. И большую часть отдавал движению анархистов. Если бы не расстрел рабочих в Фурми и Клеши. И если бы полиция, которая стреляла, не обвинила бы его друзей в применении оружия. Скорее всего, именно это очередное свидетельство несправедливости государства и власти оказалось последней каплей.