С Новым годом, Папа!

Уйдёт с обидой на меня, и моё сердце не выдержит такого удара! Мне нужно её прощение! Слышите?! – Сергей ухватил охранника за воротник форменной спецовки и встряхнул так, что у того с носа слетели очки.

Старик охнул, нахмурился, оттолкнул Дронова и, кряхтя, поднял с пола очки. Сокрушённо покачал головой, разглядывая стёкла. Потом тяжело вздохнул.

– Я услышал. Да будет так. Наталья прощает тебя.

– Что? – не поверил Сергей. – Прощает?

Охранник поднялся и, не глядя на него, пошёл по коридору.

– Эй, погодите! – закричал Дронов. – Это не смешно! Такими вещами не шутят!

Старик не остановился. Он шёл, шаркая ногами и сутулясь. Левая рука ощутимо подрагивала, как у страдающего Паркинсоном.

– Прощает, – повторил Сергей. Странно, но ему вдруг захотелось поверить в это невозможное немыслимое чудо.

Он осторожно открыл дверь в палату дочери.

– Папочка, – Наташа смотрела на него и улыбалась.

– Доченька…

Дронов бросился к ней, обнял, прижал хрупкое и родное тело, осторожно гладил, приговаривая:

– Милая, милая моя.

– Прости меня, папа. Я была дурой. Я только сейчас поняла, как люблю тебя. Мне было жаль маму, вот я и вбила в голову, что виноват ты. А ты просто слабохарактерный. Чужие женщины брали тебя, как чемодан, и несли, куда им нужно, а ты просто не мог им отказать…

Сергею было странно и непривычно слушать такое от дочери. Ему хотелось крикнуть: «Нет, Наташа, я сам волочился за каждой юбкой, добивался, охмурял, потому что я самый настоящий кобель.

– Спасибо, доченька. Я очень виноват перед тобой и мамой.

– Мама добрая. Она всегда любила тебя. Я знаю, она давно всё простила. Она сейчас смотрит на нас и радуется. И я хочу, чтобы ты не думал обо мне плохо. Ты правильно сказал: мы – одна семья. Я ни в чём не виню тебя, папа.

А потом руки дочери соскользнули с его плеч. Он ещё прижимал её худенькое тельце, что-то шептал на ухо, но в сознание уже ворвался ледяной вихрь понимания: Наташи больше нет.

Он долго тряс её, просил очнуться, но отчётливо осознавал: Чуда больше не будет. Ему предоставили выбор. И он выбрал прощение.

Дронов осторожно опустил почти невесомое тело дочери на кровать и тихо, обречённо заскулил.