Пролог

Минутный перерыв. Теперь приседания.

Пока я занимался, Нароков, насупленный, стоял в сторонке и молча наблюдал за мной. Сам он и пальцем не шевельнул. Зато и живот, как на седьмом месяце беременности.

– Здоров, – сказал Пётр Ильич, когда я начал делать дыхательные упражнения. – Не дай бог встретиться с тобой в тёмном месте. А бабам, наверное, нравится?

– У них и спросите.

– Хорошо бы тебе с Натальей на пляже познакомиться.

– Отдайте приказ, назначьте время и место.

– Д-да, – вздохнул Нароков.

 – С турничком ты хорошо придумал. Здесь и будем встречаться. Глядишь, меня приохотишь.

И он с отвращением оглядел свой живот.

От Нарокова я спустился к речке и тщательно умылся. Жаль, мелкая. Не искупаешься. Надо узнать, где у них пляж. Купалась где-то Татьяна?

Я вернулся в дом и растёр тело лохматым китайским полотенцем, почистил у рукомойника зубы и побрился. Принёс на кухню два ведра воды, сел за стол, разрезал батон, вложил в него толстые, в палец толщиной, ломти сыра, с аппетитом съел сиё произведение, запив его двумя стаканами чая, и отправился на работу.

Посмотрел бы на меня Нароков пятнадцать лет назад, а ещё лучше, на такого, каким я был в первом классе. Узник Бухенвальда. Из-за своих нескончаемых болезней я даже остался на второй год. В первом-то классе! «Шнурок». Моё школьное прозвище.

Не появись осенью шестидесятого в нашей школе новый физрук, так бы и ходить мне в «Шнурках» всю оставшуюся жизнь. Он был мастером спорта по тяжёлой атлетике.

Огромный, массивный мужик.

Но как он изумил нас, как раскрылись наши рты, когда, похожий на бегемота физкультурник, с лёгкостью бабочки с ногами вспорхнул на коня, поднятого едва ли не на максимальную высоту.

Одним прыжком он покорил моё сердце.

А затем физрук организовал для старшеклассников секцию атлетической гимнастики. Как я боялся, что он не возьмёт меня. Но учитель посмотрел мне в глаза, (для этого ему пришлось задрать голову, так как я был самым длинным в школе) и, ничего не сказав, поставил в строй.

Там, на секции, мне и довелось испытать свою первую любовь. Предметом моего пламенного, беззаветного и на первых порах – увы – безответного обожания стало существо с весьма непоэтичным названием – штанга. Не смейтесь. Это была настоящая классическая любовь со всеми её причиндалами: приступами мучительной ревности, бешенством неутолённой страсти. О, какая нега разливалась по моему телу при одной только мысли об этом предмете.