По дороге из детства

Баба Уля пахла черно-белыми фотографиями, огромными картонными страницами фотоальбома, добротным переплетом и пылью. Так пахнет старость. Она хранит память о прожитой жизни. По сути своей, старость и есть этот самый фотоальбом.

Выйдя за ворота своего дома, баба Уля увидела нас. Мы присели у кучи шлака и керамзитовых камней, которые были похожи на пористые кукурузные палочки, только коричневого цвета. Камушки эти мы выложили в линию и забыли уже про них. Сами возились в шлаке, набирая его в ведерки и выбрасывая потом в бурный поток Балки.

– В паровозики играете? – поинтересовалась бабуля и, не дожидаясь ответа, пошла в сторону нашего двора. Она торопилась.

«Паровозики. Паровозики» – прокручивала я это слово в голове и никак не понимала, почему она спросила именно про паровозики. На самом деле она подумала, что из камней мы сложили этот самый паровозик и играем.

Я думала, думала, рыла и рыла шлак и дорылась до какой-то трухлявой доски. Отодвинула её и, о боже, вот же они – паровозики.

– Это же паровозики! Смотри! – Андрей недоумевающе смотрел на отодвинутую доску и не понимал.

– Да? – удивленно произнёс.

– Они, они! – радовалась я новому открытию.

Вот что имела в виду баба Уля. Вот же они – паровозики. Только когда она мимо проходила, мы ими не играли, мы их тогда ещё не нашли. А сейчас вот они, целая стоянка паровозов!

Набрав в руки много паровозов, я оставила Андрея у нашей кучи и пошла во двор.

– Что ты звала меня, доця?

– Мама, смотри – это паровозики!

С этими словами я протянула к ней свои руки и разжала кулачки. Из всех сторон посыпались на бетонный пол двора серые и скользкие паровозики.

– Брось! – испуганно крикнула мама.

От неожиданности и за секунду овладевшего мной страха, который передался через мамин крик, я швырнула с силой на бетон упитанных мокриц и они, будто град, ударились об бетон.

– Быстро мыть руки!

Забегая по ступенькам в дом, я поняла, что это были никакие не паровозики. У телевизора тихо и мирно сидела баба Уля и плакала, утирая глаза белым платочком. Мне тоже захотелось плакать. В тот день и на всю оставшуюся жизнь во мне угасла любовь к мокрицам.