3 | Поэзия

Я – как в трамвае.

Нет, я устал.

Мне дела больше нет.

Окончен бал,

и погасите свет.

Кругом и вглубь – все бестолочь дурная:

то караван идет, то все собаки лают,

то снег бежит, то ручейки вдруг тают.

Мне говорят: здесь родина родная,

Но я – не знаю.

    В самолете Киев-Монтерей,

    1 апреля 1999 года

Запахи детства

Детство пахнет станиолью,

маминым кухонным фартуком,

портупеей, потными солдатами,

солдатским потом, половодьем,

льдом по реке и сугробами снега,

картошкой на рыбьем жире,

кислыми сайками, недопеченными

от быстрого поедания,

клопами по стенам, керосиновой лавкой,

мышиным пометом, слепыми котятами,

черемуховыми вечерами,

сиреневыми сумерками, а позже – пылью акаций,

осенними клумбами ярких цветов,

замерзшими узорами окон,

ранним огнем бересты и

продрогшими дровами,

пиявками, тиной, прокисшим

поносом младенцев, банками,

стрептоцидом, кровью из десен,

гремящими танками и жмыхом на подводах,

раскаленными шпалами, горячим асфальтом,

ножной бормашиной, грибами во мху,

скошенным сеном, шмелями и кашкой,

бледной смертью в немощном венчике цветиков.

Каждый из этих запахов,

ударяя в нос, бьет по нерву,

отвечающему за счастливые слезы

и слезу покаянья, всего лишь одну.

У каждого, кто тогда выжил,

было по-своему детство.

Теперь мы редко верим,

что оно было или может вернуться.

Мы редко и скупо плачем об этом.

Нам некогда.

Детство пахнет станиолью.

    Марина, июнь 2000

Перед окном парижского кафе

В далеком детстве первое вино

ее звалось «0.8». За стаканом

она, сблевав наивность за окно,

закусывала спермой хулигана.

Так началось и долго продолжалось.

Теперь она лакает тонкое шабли

в соломенной изысканной оправе,

теперь никто ей приказать не вправе:

«Уже уплочено, пошли!»

За все приходится платить самой.

Из порта Никуда в порт Никуда

она плывет на пароходе «Пусто»,

ее опять тошнит, ей грустно

и мертвой кажется вода.

Жизнь удалась, но по чужому счету.

Висит под тяжестью судьбы

луна в конце ее дороги.

Лежит безмолвность на пороге,

и мир забот забит, забыт.

Ей ничего уже не надо.

С любыми спать, быть нелюбимой одного:

какая разница? – все в равной мере мнимо.

Ей все равно и нежности раздвинуть для кого

или впотьмах кому сказать «любимый».

Я под дождем иначе льющей жизни в нее смотрю.